№1.2026. Дмитрий Филиппов. Промка

Публикуется в журнальном варианте

«В плохую погоду БПЛА не летают, потому что видимость нулевая: снежинка попадает в камеру, и всё, ты ничего не видишь. И я подумал, что вот пошёл снег и, соответственно, кто-то останется жив сегодня и с нашей стороны, и с их стороны. То есть природа дарит кому-то жизнь или продлевает хотя бы на один день… человек не умрёт сегодня», – сказал в интервью в одном из прошлогодних выпусков «Литературной газеты» Дмитрий Филиппов[1]. «Петербургский писатель. Фронтовой поэт. Сапёр с позывным Вожак. А в мирной жизни – мирный человек, удалой рыбак, улыбчивый парень, хотя его должность в миру звучит серьёзно: начальник сектора молодёжной политики в администрации Пушкинского района» – так представила собеседника Арина Обух.

Его проза, названная по аналогии с «лейтенантской» – «прозой добровольцев», получает высокие оценки читателей и серьёзные литературные премии. Дмитрий Филиппов поделился с журналом «Бельские просторы» отрывком из нового романа – который ещё в работе, который пишется человеком, находящимся на войне. Потому что, как он объяснял в том же интервью: «С одной стороны, я и нахожусь там для того, чтобы здесь, дома, было сыто, мирно, спокойно, чтобы люди не думали о войне, жили своей жизнью. С другой стороны, приезжаешь с войны домой и видишь окружающее спокойствие, которое очень похоже на безразличие. Ощущение, что для некоторой части общества происходящие сегодня судьбоносные события мирового масштаба – это просто некий фон, шум. Это обидно. А ведь война может коснуться всех, но не хочу каркать…»

 

 

Пролог

 

Промка начиналась с Локомотива.

Локомотивом называли развязку донецкой автострады, которая уходила от Ясиноватой на северо-запад в сторону Краматорска. С неё штурмовые группы заходили на промку.

Грунтовка, ведущая на Локомотив от Дозора-ноль, была защищена насыпью со стороны Авдеевки, а значит, ночью можно было незаметно и относительно безопасно проводить ротацию, заводить группы, подвозить «бэка» и забирать раненых. Сам Локомотив вечно находился в движении, сюда стекались все подразделения, штурмовавшие промку, всё кипело, бурлило и материлось. Каждые десять минут под мост залетала «буханка», спешно выгружала бойцов, «бэка», воду, бензин, забирала раненых и вышедших на ротацию и также молниеносно уезжала. Грудами по разным углам лежали выстрелы от РПГ, мины, генераторы, упаковки с водой, сухпайком, какие-то доски, скобы, мешки. Бойцы кучковались у самодельных костров, разведённых в ржавых железных бочках, стараясь согреться.

В строительной тачке, стоявшей неподалёку от крайней опоры моста, лежал окоченевший труп. Видно было, что боец пролежал минимум неделю, тело успело вмёрзнуть в изрытую взрывами землю, и отдирали его вместе с кусками пиксельной формы. На труп бойца никто не обращал внимания, он был такой же частью пейзажа, как лужи с застывшей грязью, как упаковки с водой, как цинки с патронами.

С пролётов моста стекала вниз и колыхалась на зимнем ветру зелёная строительная сетка, вся в дырах от попаданий камикадзе. Между опорами стояли два бойца с топорами и колотили из досок и привезённого бруса подобие блиндажа. У одной из стен вырастающего строения лежал в грязи пулемёт «Корд» без треноги, рядом гнездились около десятка цинков к нему. В строительных мешках, как горох или просо, россыпью топорщились патроны.

Бойцы грелись у костров, ожидая своей очереди. На промку выдвигались мелкими группами, по три-пять человек с интервалом не менее двадцати минут. Так было проще проскочить, не привлекая внимания противника. Помимо оружия и личных вещей, бойцов старались нагрузить всем подряд. Не имело значения, с какого ты полка и с какого отряда. От каждого подразделения был свой старший на Локомотиве, но все команды и приказы тонули в этом хаосе, как камень-голыш, пущенный лягушечкой по воде.

– Братан, захвати соляры пятишку? Ты же не сильно нагружен?

– Да куда мне? У меня ствол, «бэка», рюкзак…

– Ну, рука-то свободна одна… Ну, надо, брат! Надо! Там наши воют уже без соляры… Выручай.

– Хрен с тобой.

– Вот и ладненько! На «Черёмухе» спросишь Клыка – отдашь ему.

«Черёмухой» назывался в хлам разбитый дом на окраине промки в начале Ясиноватского переулка. Даже не дом, а груда бетона и битого кирпича. Верхние этажи были снесены до основания от прямых попаданий сто двадцатого миномёта и танковых снарядов. Но со стороны траншеи, если перебежать простреливаемую дорогу и нырнуть в дыру в бетонной стене, был вход в подвал. Именно там собирались группы перед отправкой на разные укрепы авдеевской промзоны. Именно там заканчивалась власть худо-бедно работающей армейской машины и начиналась собственно промка со своими законами и порядками, где человеческая жизнь стоила дешевле, чем бутылка с водой.

Попав на «Черёмуху», или, как её еще называли, «четырку», ты понимал, что поставленная перед выездом задача здесь не имеет веса и никого не волнует. Твои командиры остались там, за Локомотивом, а здесь всё по-другому. Здесь ты просто единица, «карандаш», которого могут отправить на штурм с чужим подразделением просто потому, что ты оказался рядом, прошёл мимо и попал под руку. 

Связь с Локомотивом работала через раз: рации глушил противник, а проводную связь регулярно перебивало осколками. На «Черёмухе» также был старший от каждого полка, но вопросы решались уже по-другому. У кого из старших яйца были крепче, тот и командовал, а остальные плыли в указанном направлении.

На «Черёмухе» начинался первый круг ада.

 

 

Часть первая

 

Инженер проснулся за пять минут до подъёма. Он лежал без движения, с головой укутавшись в спальник, и, не открывая глаз, на слух определял, что происходит в роте. Вот дежурный подошёл к столу, осторожно, чтобы не лязгать, снял крышку с металлического бака, ковшом зачерпнул воды, по очереди наполнил стоящие рядом электрические чайники. Это не входило в его обязанности, но стало доброй традицией в сапёрной роте – вскипятить воду парням перед подъёмом. Потом он, не торопясь, экономя крайние секунды сна, направился по коридору к тепловой пушке, включил её, чтобы прогреть помещение. Пушка утробно загудела, вбирая в себя волглый подвальный воздух. Это значит, что ровно через тридцать секунд (именно столько времени нужно, чтобы дойти от тепловой пушки до электрощитовой в конце коридора) дежурный включит свет в помещении. На обратном пути к своему посту он, проходя мимо грубо сколоченных шконок, спокойно и не повышая голоса произнесёт: «Мужики, просыпаемся! Время!» Никаких тебе «рота, подъём». Сон товарищей – это святое.

Инженер слышал, как рота зашевелилась, парни нехотя просыпались, брели в туалет и курилку. Кто-то сразу шёл к умывальнику, чтобы успеть налить в кружку кипятка. Инженер не хотел вставать, не хотел вылезать из тёплого спальника. Он ещё минут десять лежал с закрытыми глазами, но сна уже не было, он растаял, испарился. Начинался новый день, и никто не знал, что он принесёт в этот раз. И снова перед бойцами во всей неприглядности вырастала единственная задача: дожить до вечера.

Дежурным по роте был Доцент. После подъёма ему надо было отдежурить ещё два часа, потом он мог отправиться спать после ночной смены. Глаза у Доцента были красными от усталости.

– Как ночь прошла? – спросил Инженер.

– Нормально.

Где-то на улице бахнуло. Ударная волна гулко разбилась о металлические двери подвала.

– Боги войны, мать их…

– Прилёты были?

– Нет. Только наша арта работала. Всё летит в Авдеевку.

– Парни не вернулись?

– Нет ещё.

Ночью группа сапёров ушла на задачу. Утром был назначен штурм на южном фланге Авдеевки, со стороны мостов перед «Царской охотой». Сапёры должны были поддержать штурмовиков и по команде уронить на позиции хохлов «Змея Горыныча». С вечера долго выбирали точку запуска, высчитывали по азимуту направление, расстояние, по формуле определяли массу заряда. Сошлись на том, что надо запускать с лесополосы у Дозора-ноль. До противника от точки запуска было не больше трёхсот метров. За ночь нужно было скрытно выдвинуться, подтащить пусковую установку УР-83П, реактивные двигатели к ней, заряды ДКРП, всё это бесшумно собрать под носом у хохла и запустить в назначенный час. На задачу ушли Вожак, Француз, Помидор, Поэт и Шукай. Инженер не сомневался в опыте товарищей, но сосущее чувство тревоги не покидало его.

Установка разминирования УР-83П, или в просторечии «Змей Горыныч», не была предназначена для уничтожения укрепов противника. В штатную комплектацию входили мощные тросы, которые удерживали заряды на месте. Реактивные движки, улетев на положенное расстояние, вытягивали шланги с зарядами в стометровую линию, тросы тормозили инерцию полёта двигателей, заряд падал на землю, подрывался, тем самым образуя шестиметровый проход в минных полях противника на глубину ста метров. Неизвестно, кому первому пришла в голову мысль запускать ДКРП без троса и использовать пятьсот килограмм пластида в качестве авиабомбы, но задумка прижилась в войсках. За неимением других средств поражения. Самым трудным было рассчитать массу заряда и выставить азимут. Отклонение на несколько градусов могло свести на нет все усилия группы. Всё зависело от точности попадания, которая хромала по целому ряду причин. Но артподдержка штурма обещала быть жиденькой, по всему направлению наметился ощутимый снарядный голод, а штурмовать не подавленные огневые точки – это верное самоубийство. Сапёрам нужно было сотворить чудо. Впрочем, они это умели, не впервой.

Завтракать не хотелось, не было аппетита. Инженер выпил кружку кофе натощак и побрёл в курилку. Первая утренняя сигарета привычно горчила.

– Скажи мне, дорогой друг, как тебе спалось? – в курилке уже сидел Медведь и лениво пускал кольца сизого дыма.

– Хорошо, но мало, – ответил Инженер.

– Это неправильный ответ.

– А какой правильный?

– Братан, ты как будто телегу не смотришь… Кормят хорошо, Родину люблю, в отпуск не хочу, сплю до отвала!

– Про «сплю до отвала» там не было.

– Э-э-э… Ты демоверсию смотрел. В оригинале всё есть.

– А если и не кормят, и в отпуск хочу?

 

Чуть больше месяца продолжался штурм Авдеевки. Он начался 10 октября 2023 года, и сразу стало понятно, что все задачи, которые рота выполняла до этого, были лёгкой прогулкой, разминкой перед серьёзной работой. В первом же штурме на их участке фронта погибли трое сапёров: Хопеш, Каспер и Охта. Официально парни числились пропавшими без вести, так как вытащить тела не представлялось никакой возможности. Но аббревиатура «б/п» в журнале вечерней поверки никого не могла обмануть.

Текущую работу в роте никто не отменял. Инженер выпил ещё кружку кофе и начал собираться в цех.

Вчера разведчики привезли двадцать выстрелов от СПГ, надо было похимичить с ними. Выстрелы ПГ-9 для станкового гранатомёта «Копьё» были штатно оснащены самоликвидатором в донной части взрывателя. Советские конструкторы не были дураками, и сделано это было для того, чтобы граната гарантированно взорвалась на стороне противника, если она не встретит препятствия после шести секунд полёта. Но это же обстоятельство не давало возможности запускать гранату на максимальную дальность. Сапёрам надо было её разобрать, вытащить донный взрыватель, разобрать уже сам взрыватель и удалить самоликвидатор. Потом в обратном порядке всё собрать. В таком режиме выстрел ПГ-9 летел так далеко, насколько позволял маршевый двигатель, и можно было кошмарить ближайшие тылы хохлов, срывать им ротацию, в общем, держать в тонусе.

Инженеру помогал Малой – высокий молодой парень, всегда весёлый и немного наивный, похожий на щенка-подростка, которому ещё интересен окружающий мир, которому в радость носиться по полю без конкретной цели, расходуя силы просто потому, что они есть в избытке.

Малой деловито зажимал гранату в тисках, самодельным ключом выкручивал прижимную гайку в донной части выстрела, вытаскивал круглогубцами взрыватель и подавал его Инженеру. Все движения были доведены до автоматизма.

– Знала бы моя мама, чем я здесь занимаюсь…

– Не надо, не говори.

– Я и не говорю, – улыбался Малой.

Инженер, орудуя двумя «шведками», отвинчивал крышку взрывателя, тоненькими щипцами аккуратно вытаскивал самоликвидатор, завинчивал крышку обратно. Малой собирал гранату.

В мастерскую забежала Динка – рыжая сука, которую взяли ещё щенком в роту. Командир считал, что в роте обязательно должна быть собака: для охраны, чтобы вовремя голос подала, когда на позицию зайдёт чужак, для поиска мин. Планов на собаку было громадьё, но все они пошли прахом. Как сапёрная собака Динка оказалась бесполезна, запах взрывчатки ей был по барабану. Чужаков же она не облаивала из своей исключительной любви к людям – перед каждым встречным виляла хвостом и ластилась, тыкалась сырой довольной мордой в колени, выпрашивая съестное. В общем, бесполезная оказалась собака, но бойцы к ней привыкли. Она была что-то вроде талисмана роты.

Динка покрутилась в мастерской, а потом вдруг села и тихонечко заскулила, протяжно и очень тоскливо.

– Ты чего, подруга? – спросил у суки Инженер. – Тебя не покормили утром?

Но Динка только виляла хвостом и продолжала подвывать.

– Давай перерыв сделаем, кофейку попьём, – предложил Малой.

– Сколько готово?

– Пятнадцать «морковок».

– Давай.

Настроение испортилось.

– Парни не возвращались? – спросил Инженер в роте.

– Пока нет.

– Пора бы им уже…

Кофе показался противным, горьким. Всё казалось противным. Занозой в сердце засела тревога.

По коридору располаги шёл Гувер, командир роты. Инженер напрягся. Командира в роте боялись как огня. Власть его была абсолютной и безоговорочной. Командир подошёл к кухонному столу, налил в тарелку с бич-пакетом кипяток из чайника.

– «Морковки» подготовили? – спросил Гувер без приветствия.

– Готовим, в процессе.

– А фиг ли сидим тогда?

– Товарищ майор, кофе зашли попить, замёрзли.

– Это вы не замёрзли ещё. Мёрзнуть вы будете на боевых. Чтобы к обеду всё было готово. Доклад мне лично.

– Есть.

Инженер помолчал немного, потом спросил:

– От парней нет информации?

– Нет.

– А как штурм утренний?

– В процессе…

Когда майор появлялся в располаге, покидая свою комнату в конце коридора, все старались придумать себе какое-нибудь занятие, срочную работу. Словно ветерок пролетал над шконками, приводя в движение бойцов – уже взрослых, в общем-то, мужиков.

Гувер был жёстким командиром, в чем-то даже жестоким; любой, самый незначительный проступок всегда карался строго и неотвратимо. На этом держалась его единоличная власть командира. Но при этом чутьё он имел звериное. Когда рота впервые прибыла в ДНР в составе полка и окопалась в одной из многочисленных лесополос на окраинах Ясиноватой, он, несмотря на промозглый январь, запретил бойцам разжигать костры. Рота натурально замерзала, но никто не посмел ослушаться. Впрочем, все усилия по маскировке были сведены на нет после прибытия комендантского батальона. Их бойцы и офицеры разве что только фейерверк не устраивали. И Гувер занервничал. Его буквально трясло от тревоги и злости. Будучи человеком действия, он не стал сидеть сложа руки. Куда-то съездил, с кем-то договорился, что-то пообещал. Через три дня рота переехала в подвал на окраине Донецка в Куйбышевском районе. А ещё через два дня комендантский батальон накрыли «Градами». Так полк понёс первые потери на войне. Так чутьё Гувера уберегло роту от потерь.

Но, как только начался штурм Авдеевки, всё пошло не так. И его чутьё, и его командирская власть упёрлись в невидимый барьер, за который было не перешагнуть. Пришли в движение неподвластные ему процессы и энергии. Гувер осознал своё бессилие. Он не мог сберечь роту и не мог не выполнить приказ. Он был вынужден отправлять бойцов в убийственные, неподготовленные штурмы и ничего не мог с этим поделать. С каждым днём он всё больше мрачнел, замыкался и срывал свою злость на бойцах. Ему казалось, что если он сильнее закрутит гайки, то сможет переломить ситуацию. Но он был не в силах обмануть войну: слабый, беспомощный, ничтожный винтик. Душу его накручивали на ржавый болт, срывали резьбу, и никому не было до этого дела.

– Товарищ майор, группа вернулась, – подошёл Спрут и доложил. Спрут дежурил на мониторе и по камерам увидел, как подъехала ротная «буханка».

Через пять минут четверо бойцов ввалились в располагу. Грязным было всё: каски, оружие, бронники, одежда, лица… Ноябрьская жижа стекала с обуви, и на линолеуме перед входом образовалась лужа. Чтобы не нести грязь в помещение, парни стягивали с себя снарягу тут же, на входе. Дышали тяжело, затравленно.

– Вожак, ко мне, – скомандовал Гувер.

Вожак как будто не слышал, продолжал стягивать с себя грязную ушатанную обувь. Шнурки на кроссовках слиплись в ком, и Вожак достал нож из разгрузки, начал перерезать их.

– Ты оглох, что ли? Что по задаче? Где доклад?

Наконец, шнурки поддались, и Вожак смог снять кроссовки. С шерстяных носков тут же потекла грязная осенняя вода. Инженер стоял чуть поодаль и всей кожей уже понимал, что произошло что-то страшное и неправильное, но усилием воли давил мысль об этом, ждал.

– Я с кем разговариваю! – заорал Гувер. – Что по задаче? Где Поэт?

Только сейчас Инженер увидел, что вернулось четверо бойцов из пяти, уходивших в ночь.

Вожак выпрямился и, стоя в вязаных, пришедших по гуманитарке носках, первый раз посмотрел на командира.

– Задача выполнена. Поэт – «двести».

 

Если бы Вожака спросили, с чего начинается боевая задача, он бы не смог дать чёткий и однозначный ответ.

Возможно, она начинается с кружки горячего кофе, когда ты уже получил приказ, уточнил вводные и, открыв «Альпинквест», присел немного подумать, прикинуть, как говорил Гувер, писю к носу.

Или по-другому. Ты уже знаешь, что и как ты будешь делать, и собираешь снарягу под задачу. Надо почистить оружие. Оно и так чистое, но монотонные движения успокаивают и помогают сосредоточиться. Потом надо проверить все крепления на шлеме и броннике, чтобы уже там, на поле или в посадке, не было никаких неожиданностей, ничего не порвалось, не отстегнулось. Необходимо собрать рюкзак. Под каждую задачу – свой набор. Если ты едешь на уничтожение ВОПа, то тебе нужен тротил, нужны средства взрывания, нужна «кошка». Ты должен всё предусмотреть, исключить любую неожиданность. А если ВОП не стандартный, какая-нибудь самоделка, оснащенная «джоником»? Тогда тебе нужна длинная удочка, чтобы безопасно доставить накладной заряд к взрывоопасному предмету. А если заминированы подходы? Тогда тебе нужен щуп, чтобы пробить проход. Нюансов очень много, и каждый необходимо просчитать, всё предусмотреть. От этого зависит жизнь его, Вожака, и жизнь группы. У сапёра нет права на ошибку. Любой выход, даже самый короткий по плану, может затянуться на несколько дней. Поэтому в рюкзаке всегда должен быть запас воды, пищи и сигарет. Всегда нужен скотч, изолента, фонарик, запасные батарейки к нему. У сапёра с собой должны быть кусачки или круглогубцы. Всегда. И ещё всегда должна быть малая пехотная лопатка. Сапёр может забыть гранаты, металлоискатель или «кошку», но лопатка должна быть с ним всегда. Это азбука, написанная кровью и оторванными ногами.

Или задача начинается с получения промедола? Маленький тюбик с иглой, внутри – наркотическое вещество, притупляющее боль. Его не надо колоть себе при лёгком ранении, иначе ты поплывёшь и потеряешь контроль над своим телом, не сможешь самостоятельно выбраться из зоны обстрела. Его надо колоть лишь тогда, когда боль невыносима, и если ты прямо сейчас не вколешь себе обезбол, то просто умрёшь от болевого шока. Ты получаешь пластиковую ампулу, расписываешься в журнале и прячешь её в аптечку. И это движение ещё на один шаг приближает тебя к месту, где обитает смерть, и куда ты очень скоро отправишься, чтобы сыграть с ней в шахматы.

Но вот группа уже выстроена на взлётке перед комнатой Гувера. Промедол получен, бойцы стоят в полной выкладке, рюкзаки проверены и собраны, автоматы за спиной.

Гувер выходит из своей каморки и зачитывает боевой приказ:

– Равняйсь. Смирно. Слушай боевой приказ…

В этот момент жизнь в роте замирает. Во время доведения боевого приказа никто не шарахается по взлётке, не идёт в курилку, не смеётся и не галдит. Дежурный выключает телевизор в этот момент.

Гувер зачитывает приказ и в конце произносит самую важную фразу, после которой жизнь делится на «до» и «после»:

– Кто не может нести службу? Шаг вперёд.

Бойцы молча смотрят на командира. Никто не шевелится.

– Тогда с Богом, парни.

Всё-таки задача начинается с выхода из подвала, когда сырой ноябрьский воздух лижет лицо и руки. В подвале есть свет и тепло, и вот ты покидаешь это пространство, выходишь в ночь, подсвечивая себе путь лучом фонаря. Впереди тебя ждёт тяжёлая, грязная и опасная работа; уютный подвал остаётся позади, и этот переход из одного мира в другой даётся с усилием.

Установку разминирования вместе с зарядами ДКРП и необходимым инструментом уложили в «буханку» днём. Чертыхаясь, кое-как втиснулись сами. Вожак был старшим группы, поэтому сел впереди рядом с водителем.

– Шукай, ничего не забыли? – спросил Вожак на всякий случай. Всё было проверено несколько раз.

– Обижаешь, братан.

– Как вы там? – обернулся в салон.

– Терпимо.

«Буханка» везла пятьсот килограммов пластида. Если взрыванина сдетонирует, то от них даже молекул не останется. Эта мысль была определяющей во время поездки, но Вожак старался держать её на периферии сознания.

Уазик тронулся, и Вожак беззвучно, одними губами начал читать «Отче наш». Это была единственная молитва, которую он знал наизусть ещё с детства, когда бабушка заставила пятилетнего мальчика зазубрить непонятный текст. Он читал её перед каждым выездом, не зная наверняка, как работают эти слова. Он никогда не был глубоко верующим человеком, просто так ему было спокойнее. Как опытный игрок казино ставит много мелких ставок на разные цифры, так и Вожак использовал все шансы, чтобы вернуться живым. Что-нибудь да сработает. Не может не сработать.

Машина мчалась по ночному Донецку в полном одиночестве. В городе наступил комендантский час, поэтому ни встречных автомобилей, ни запоздавших прохожих не было. Город словно вымер до утра.

С улицы Артёма, объехав памятник шахтёру, «буханка» свернула на Киевский проспект, пролетела мимо давно закрытой, посечённой осколками гостиницы. Не останавливаясь на красный свет светофора, продребезжала по трамвайным рельсам, пересекая улицу Павла Поповича.

– Нежнее, Парнас, нежнее, пластид везём, – повернулся Вожак к водителю.

– Всё будет чики-пуки!

В конце Киевского проспекта дорога уходила вправо, на Минеральное. Целых домов в этом районе уже не было – артиллерия хохла регулярно обстреливала этот участок. До линии фронта оставалось два с половиной километра по прямой.

Съезд в Минеральное был контрольной точкой, после которой общая подавленность слетала, как ненужная шелуха, и наступала предельная концентрация и сосредоточенность на задаче.

За Минеральным Парнас выключил фары и поддал газу, летел на ощупь, благо каждая кочка была давно изучена. Попетляв по грунтовкам, «буханка» пересекла железнодорожные пути и нырнула под мост. Группа прибыла на Осину-шесть. Дальше дороги не было, и до нужного места надо было пройти пешком пятьсот метров. На Осине их уже ждали «карандаши» – пять человек бойцов из 2-го батальона. Их отрядили в помощь сапёрам, чтобы оперативно, в несколько ходок перенести «УРку» на точку запуска.

На Осине было шумно. Рядом шёл стрелковый бой, шальные пули свистели над пролётами моста; на Дозор-ноль, что стоял в трёхстах метрах ближе к Авдеевке и был крайней точкой под нашим контролем, летели стодвадцатые мины.

– Кто у вас старший? – обратился Вожак к батальонным.

– У нас нет старшего. – От группы отделился щуплый мужичок и направился к Вожаку. – Нам вообще сказали какие-то вещи перенести, мол, за час уложимся и по домам. – От бойца ощутимо разило перегаром.

– За час не уложимся. Ясно… Короче, обрисую задачу…

Всё с самого начала пошло не так. Запрашивали десять человек – приехало пятеро. Это значит, всем придётся сделать по три ходки. Вожак разбил бойцов на пары, объяснил, как и куда идти, как нести ДКРП, как нести ракетные движки.

– Помидор, иди первым на точку. Как выберешь место, сообщи по рации… Допустим, двадцать два. Я буду знать, что ты готов встречать. И я сразу отправляю первую группу. Через пять минут – вторую. И так далее. Сначала отправим станину со стрелой, начинай их пока собирать.

– Дай мне Поэта в помощь.

– Я отправлю его с первой группой.

– Добро.

Помидор взял автомат, дослал патрон в патронник и поставил оружие на предохранитель. Закинул ствол за спину, чтобы не мешал в движении. Рюкзак с инструментом на левое плечо. Попрыгал на дорожку и растворился в ночи.

Поэт нервничал. Всё вместе – и ночь, и стрелковый бой, идущий неподалёку, и близкие разрывы мин в районе Дозора-ноль – царапало душу, и в эти ранки просачивался липкий страх.

Через пятнадцать минут затрещала рация в нагрудном кармане:

– Двадцать один.

Вожак замер. Этот цифровой код они с Помидором не обсуждали, значит, что-то пошло не так. И это чувство, что всё идёт не по плану, размывало почву под ногами.

– Не принял. Повтори.

– Двадцать один. Двадцать один.

– Плюс. Десять малых.

– Принял.

Что-то пошло не так. Надо было самому выдвигаться на точку, изучать ситуацию и на месте принимать решение. Только так и не иначе можно было объяснить доклад Помидора. Радейки у них были – дешёвые «Лиры», и Вожак точно знал, что хохлы их слушают. Поэтому эфир – минимальный, только при крайней необходимости и только цифровыми кодами.

– Француз, – позвал он товарища, – я к Помидору, забираю первую группу. Вот радейка, жди моей команды. Двадцать два – высылаешь вторую группу, и дальше с интервалом пять минут. Двадцать пять – нам нужна помощь.

– Добро. Давай аккуратнее, – ответил Француз.

Батальонные несли станину и стрелу от «УРки», и Вожак не стал их ждать – ушёл вперёд. Надо было пройти пятьсот метров по старой, заброшенной траншее, которая упиралась в лесополосу перед дорожным полотном. Запуск планировали с края лесополосы.

Перед тем как оторваться, Вожак произнёс на всякий случай:

– Фонарики не включаем. Увижу свет – ногу прострелю.

Бойцы посмотрели на сапёра зло, раздражённо, но смолчали.

Ларчик открывался просто. Точка, которую они с вечера выбрали для запуска, была для этого абсолютно непригодна. В «Альпинквесте» всё выглядело замечательно, на деле же пятачок давно зарос густым кустарником.

– Я тут всё обошёл, – зашептал Помидор, – некуда «УРку» поставить.

– Какие варианты?

– Есть, в принципе, одно место, но больно ссыкотно.

– Где?

– Тут рядом, за лесополосой, у самой дороги есть пригодный пятак. Проплешина. Но мы там как на ладони.

– Показывай.

Пятачок и правда был удобным, хорошим, туда легко помещалась «УРка» вместе с ДКРП, по направлению полёта ракеты не было ни деревьев, ни кустарников, но он вплотную примыкал к шоссе, был открытым и легко простреливался со стороны хохлов. Вожак ещё побродил вдоль лесополки для очистки совести, но места удобнее было не найти.

– Будем отсюда запускать, – решился Вожак.

Помидору идея не понравилась, но он кивнул. Это в роте можно было поспорить, но на выходе старшим был Вожак, он принимал решения, и он нёс за них ответственность.

– Пока всё складываем перед лесополкой, не отсвечиваем. Твоя задача – нарезать кустарник и закрыть пятачок со стороны шоссе. Прям крупный, длинный режь. Пила с собой?

– В вещмешке.

– Тогда работаем.

Вожак решился. Забрал у Помидора рацию и скомандовал: «Двадцать два».

Помидора инструктировать было не надо. Пока шла стрелкотня – он пилил, как только пулемёты с обеих сторон переставали работать – замирал и Помидор, ждал. Шальное свистело над головой постоянно, срезая с деревьев тонкие веточки. На шальное внимания не обращали. Тут уж как повезёт. Вот если прицельно начнут работать – это уже ни с чем не спутаешь. Вожак старался не думать, что произойдёт, если случайная пуля попадёт в ДКРП. Зачем думать о том, что может произойти, а может и не произойти?

Первая двойка доплелась, бойцы бросили в грязь станину и стрелу. Оба тяжело и горячо дышали, зарывшись с головой в сырую полевую траву. Ярко светили звёзды над головой. Через несколько минут подошли Шукай с Поэтом, положили в траву ДКРП и также завалились на спину, с хрипом выдыхая плотный сырой воздух.

Работали в полной темноте. Станину надо было откалибровать по азимуту и прижать к земле длинными, полуметровыми скобами, чтобы при запуске отдача не перевернула установку. Скобы забивали кувалдой через плотную резиновую прокладку, приглушавшую звук удара. Кувалдой орудовал Шукай. Резина съедала металлический звон, вбирала его в себя, но всё равно казалось, что каждый удар звучит непозволительно громко, что его слышно на всю округу и все хохлы мира сейчас наводят на них пулемёты. Шукай знал, что это не так, что уже в пятидесяти метрах ничего не слышно, но мозг отказывался верить в эту информацию.

– Твою мать, – чертыхнулся Помидор.

– Что такое?

Помидор закрыл рукой фонарик и подсветил. Сопла реактивных двигателей были забиты грязью. Объяснялось всё просто. Движки были тяжёлые и неудобные, поэтому каждый переносили два человека, подвесив их на длинной металлической жерди, как тушу добытого зверя. И всё равно нести было тяжело. Батальонные «карандаши» останавливались в траншее, снимали жердь с плеча и, пока переводили дыхание, клали ношу на землю, в осеннюю хлябь. Сопла забились землёй и глиной. Надо было чистить.

– Ты объяснял им, как движки нести?

Помидор стоял рядом, когда Вожак инструктировал «карандашей» и всё слышал сам, но здесь и сейчас ему нужно было ещё раз спросить товарища, задать ему ненужный вопрос и получить такой же ненужный ответ.

– Объяснял.

– Твари конченые…

Всё шло не так.

Запуск был назначен на семь утра, на него был завязан штурм. Приказ был утверждён командиром полка, отпечатан на принтере, подписан и направлен в корпус. То есть ничего переиграть было нельзя. К пяти утра Вожак понял, что группа не успевает.

– Ускоряемся, парни.

Поэт с Французом, ползая в грязи, скручивали между собой ДКРП. Каждую кишку надо было затягивать специальным ключом. Ключ соскальзывал в темноте, приходилось заново его подгонять. Шукай с Помидором укладывали заряды перед «УРкой» – укладывали змейкой, чтобы ДКРП не запутались между собой. Шланги, набитые пластидом, гнулись тяжело, неровно. Вожак собирал цепь, запитывая между собой два реактивных двигателя.

В шесть тридцать, наконец, скрутили между собой все заряды, разложили их перед стрелой.

– Поднимаем!

Вчетвером, напрягая все силы, подняли над головой стрелу с двигателями, закрепили на штатных распорках.

Запуск изначально планировали произвести с Осины, но к утру Вожак уже понимал, что они не успеют протянуть линию. В лесополке, метрах в пятидесяти от точки запуска был заброшенный старый блиндаж. Вожак принял решение тянуть линию туда, и это в корне меняло все планы.

– Мы не успеем откатиться. Нас накроют, – произнёс Француз.

– Не накроют.

– Сто процентов накроют.

– Я согласен с Французом, – сказал Помидор. – У них Дозор-ноль пристрелян, небольшую поправку возьмут и накроют из миномётов. Не успеем выйти.

– Не накроют, я сказал. Сразу после пуска маскируем «УРку» и ныряем обратно в блиндаж. Три минуты им отдуплиться после запуска, дать птичникам команду на взлёт. Ещё пять минут те будут поднимать «птицу» и лететь на точку. У нас будет восемь минут, чтобы замаскировать установку. Успеем. Дальше сидим в блиндаже и не отсвечиваем. «Птица» работает двадцать минут, потом им надо будет переобуваться. Ну, хрен с ним, двадцать пять, если они решат на пределе работать. Что, в общем и целом, вряд ли. Дальше – вилка. Либо они меняют батарею и возвращаются нас искать, либо переключаются на другую цель.

– Начнётся штурм, им будет не до нас, – сказал Шукай.

– Именно, – ответил Вожак. – По времени – это семь сорок, как раз выйдем «по серому».

– Да туфта всё это, – занервничал Поэт. – Сразу валить надо, сразу. Не успеют они так быстро птицу поднять. Если нас в блиндаже спалят – всем…, нас просто отсекут, просто отсекут и распетушат.

Поэт нервничал и оттого повторялся.

– Не мороси. Работаем, как я сказал.

Для инициации взрыва к ДКРП кустарным способом были примотаны две зажигательные трубки ЗТП-150 и ЗТП-300 с утопленными в пластид детонаторами. Перед запуском «Горыныча» необходимо было их поджечь вручную. На подрывную машинку Вожак поставил Француза. Сам с Помидором остался возле установки.

– Ровно в семь мы дёргаем «зэтэпэшки» и бежим в блиндаж. Как только услышишь наши шаги – начинаешь крутить ручку. Заходим в блиндаж – нажимаешь на кнопку. Не раньше.

– Ссышь, когда страшно? – улыбнулся Француз.

– Есть немного, – улыбнулся Вожак в ответ. – После запуска Шукай с Поэтом опускают станину и маскируют там всё. За восемь минут можно танк замаскировать. Потом сидим, ждём. Выдвигаемся в семь сорок.

Всё было готово к запуску. Линию прозвонили, Француз сидел на кнопке, Вожак с Помидором лежали в кустах возле установки. К утру ночной бой стих, даже миномёты у хохла перестали накидывать. Наступило затишье.

Вожак глядел на часы, слушал тишину и не верил, что может быть так тихо.

На короткое мгновение ему показалось, что войны нет, она закончилась по мановению волшебной палочки и больше никогда не прозвучит ни одного выстрела на земле.

Секундная стрелка приближалась к нулю, и Вожак знал, что ровно в 7:00 он рванёт чеку на ЗТП-300 и война продолжится, но вот прямо сейчас, в эти секунды на всей планете наступил мир. Замерли пулемётчики на Дозоре-ноль, замерли тучи на небе, замер хохол в своём блиндаже, подумав о том, что давно не звонил домой… 57, 58, 59…

– Работаем!

Удар накольника. Вспышка. Едкий дымок выстелился над сырой травой. Форс пламени пополз по огнепроводному шнуру, подбираясь к детонатору.

Вожак с Помидором ввалились в блиндаж, и в ту же секунду Француз нажал кнопку пуска на подрывной машинке. Было слышно, как взревели реактивные двигатели установки, как со свистом длинной змейкой взметнулись в небо заряды ДКРП.

Поэт с Шукаем выскочили из блиндажа и побежали к установке. Через четыре минуты вновь раздался топот и в блиндаж залетел один Шукай. Он тяжело дышал, глаза его были шалые и виноватые.

– Где Поэт? – спросил Вожак.

– Там… – Шукай махнул рукой.

– Где там? Что случилось?

– Да «бледного» он поймал… Рванул по траншее на Осину.

– Твою мать!

– Что делаем, Вожак?

Всё, абсолютно всё пошло не так.

– Сидим здесь.

– А Поэт?

– А Поэт огребёт в роте.

Вожак глядел на часы. Прошло почти пять минут с момента запуска. Значит, ЗТП-150 не сработала. Оставалась ЗТП-300. Время горения у зажигательной трубки триста секунд, поэтому она и зовётся ЗТП-300, но есть люфт плюс минус десять секунд. В зависимости от температуры окружающей среды. Чем холоднее – тем дольше время горения.

Группа молчала. Взрыв должен был уже прозвучать, но его не было.

И когда показалось, что всё, задача провалена и штурмовики останутся без поддержки – вдалеке рвануло: мощно, глухо, как только и могут взорваться пятьсот килограммов пластида.

Взрывная волна погладила лесополку. Блиндаж дёрнулся, с потолка посыпалась земля.

– Есть контакт, – улыбнулся Француз.

И тут же раздался противный свист и сразу же – разрыв мины. Через несколько секунд ещё один. И ещё. И ещё. Хохлы накидывали методично, прицельно, в аккурат по траншее, ведущей к Осине. Всё было понятно без слов.

Вожак достал сигареты, закурил. Он ничем не мог помочь Поэту. Никто ничем ему не мог помочь. Оставалось только молиться и надеяться на лучшее.

Обстрел длился десять минут. Потом всё стихло, также внезапно, как и началось, но выходить из блиндажа было рано. И Вожак, и Шукай, и Француз, и Помидор – все точно знали, что противник засёк место запуска и над лесополкой висит птица, ищет сапёров и на малейшее движение в их сторону полетит горячее железо. Все всё понимали без слов. Надо было переиграть противника, передумать, перехитрить. Но ещё в этом уравнении появился Поэт, о котором было непонятно, успел он добежать до Осины или нет. И очень могло статься, что он сейчас лежит в траншее, истекает кровью и ждёт помощи. И каждая секунда у него на счету. Каждая лишняя секунда приближает смерть… Вожак старался не думать об этом. Надо было просидеть ещё двадцать минут, пока у «Мавика» не закончится заряд батареи. Рисковать всей группой Вожак не имел права.

Минуты тянулись муторно, вязко.

Через пятнадцать минут Вожак произнёс:

– Готовность на выход.

Убрали в вещмешок подрывную машинку, инструменты, проверили оружие.

Ровно через двадцать минут, секунда в секунду, Вожак скомандовал:

– Погнали. С Богом!

Он первый выбежал из блиндажа, замер на мгновение, прислушиваясь к утренним сумеркам, и, не услышав шума винтов, уверенно побежал по траншее.

Группа двигалась быстро, молча, держа дистанцию и экономя дыхание. Неподалёку началась стрелкотня, но с первых же выстрелов было понятно, что работают не по ним, поэтому никто даже не присел и не остановился. Примерно на середине пути траншея обрывалась, тропинка выводила на поверхность. Надо было быстро проскочить открытый участок, перелезть через дренажную трубу и снова нырнуть в траншею. Вожак боялся за трубой увидеть Поэта. И вдруг решил для себя, что если за трубой его не будет, значит, всё закончилось хорошо и Поэт добежал до Осины, сейчас сидит с Парнасом, курит и ждёт группу. Эта мысль придала ему силы и вселила какую-то необъяснимую уверенность в каждый шаг. Тропинка… Поворот… Труба… Чисто! Никого нет. Вожак одним прыжком перемахнул через препятствие и побежал дальше по траншее.

Всё было так, как рассчитал Вожак. Когда группа рванула на выход, небо было чистым, противник его уже не контролил. Маршрут прошли без единого прилёта. Они уже подбегали к железной дороге, оставалось пройти сквозной блиндаж, и через двадцать метров уже покажутся в поле зрения опоры моста.

Поэт лежал прямо у блиндажа. Он каких-то трёх метров не добежал до укрытия. Восемьдесят вторая мина попала в бруствер траншеи, один-единственный осколок вошёл прямо в висок, под срез шлема. Поэт не мучился, умер на месте.

Долго стоять на одном месте было нельзя. Шукай и Француз подхватили тело Поэта и понесли его за руки, за ноги. Помидор подобрал поэтовский ствол. Когда группа забежала под свод моста, тело товарища аккуратно положили на землю.

Поэт был ещё теплый, глаза его широко смотрели наверх, но уже ничего не видели, остекленели. От него пахло мочой и смертью.

Говорить тут было не о чем, и не хотелось ни о чём говорить.

– Домой? – спросил Парнас.

– Сначала в морг, на Артёма.

 

Всю сознательную жизнь Котик был убеждён, что является хозяином своей судьбы, что непредсказуемые последствия возможны лишь как системный сбой, ошибка программы, что-то из ряда вон выходящее. И только попав на войну, вдруг с удивлением понял, что его, Котика, жизнь повисла на волоске и он не в состоянии это изменить. Сбитый с ног, ошарашенный этим открытием, Котик ясно понял, что он не просто смертен, а внезапно смертен, и нет никаких заклинаний или логических схем, которые гарантированно позволят тебе выжить. Ты можешь быть добрым, злым, талантливым, бездарным, святым или подлым ублюдком – это ровным счётом ничего не значит. И смерть приходит, когда захочет и к кому захочет, и никакой системы в этом нет, и никакой логики не прослеживается. Можно молиться Богу или дьяволу – смерти нет до этого никакого дела.

Рано или поздно к этому ощущению смерти приходят все, попавшие на войну, и человек оказывается перед простым выбором: принять собственную беззащитность с самурайским спокойствием или впустить страх себе под кожу. Котик не смог стать самураем. Котик поддался страху.

Он хорошо помнил, когда это произошло.

Их группа выехала на задачу. Необходимо было заминировать перекрёсток, установить фугас на управлении и вывести провод к батальонному опорнику. На выезд поехали он, Вожак, Змей и два разведчика в прикрытии. Старшим был командир роты, Гувер. В те тепличные времена командир ещё лично ездил на задачи.

«Буханка» выгрузила их у разбитой заправки за Минеральным. Дальше дорога шла на мост, а за мостом начинались Вата и Муравейник – сеть хохлячьих опорников, соединённых траншеями и ходами сообщения.

На заправке их должен был ждать батальонный «карандаш», чтобы показать, куда именно выводить провода. Но бойца на месте не было, заправка была пуста.

– Зашибись, – сплюнул Гувер. – Ну, я так и думал, в принципе.

– Может, они в другом месте нас ждут? – спросил Вожак.

Гувер посмотрел на подчинённого, как на глупое насекомое.

– Ты дебил? Ты где-то ещё здесь заправку видишь?

Это был риторический вопрос. Вожак замолчал и отвернулся, резонно решив не злить командира.

– Короче, ждёте меня здесь. Я в батальон. Сидим внутри, не отсвечиваем.

Командир прыгнул в машину, и «буханка» с рёвом укатила в сторону Минерального.

Парни рассосались по заправке.

Котик зашёл внутрь, предусмотрительно прячась за пробитой снарядами крышей.

Везде царила разруха, стены были иссечены осколками и пулями, под ногами хрустели гильзы и битый кирпич.

– …, ноги сломаешь, – ругнулся Змей.

– О, парни, смотрите, заяц! – крикнул разведчик, указывая стволом автомата в поле.

По полю действительно скакал крупный, вислоухий заяц.

– Сейчас мы его…

Разведос снял оружие с предохранителя, аккуратно, чтобы не вспугнуть, передёрнул затвор, упёр приклад в плечо.

– Сейчас… Иди к папочке…

Первый выстрел стеганул воздух, но заяц не обратил на это никакого внимания, даже ухом не повёл, продолжал прыгать по полю, двигаясь к своей заячьей цели.

– Ну, погоди… – прошептал разведчик.

Он выстрелил ещё раз, а потом ещё и ещё. До зайца было метров сорок по прямой, было видно, как пули сбивают травинки рядом с животным, но зайца это как будто совершенно не заботило.

– Заговорённый он, что ли?

– Контуженый, – произнёс Змей. – Он тут такого навидался, что твои пульки ему по фигу.

– Оставьте его, пускай живёт, – сказал Вожак.

Котик успел подумать, что не видать им зайчатинки на ужин, и тут противно зашелестел воздух и сразу же, через секунду, раздался взрыв.

– А-а-а-а-а… – закричал разведос, хватаясь за лицо. – Я – «триста»…

По ним работал миномёт, «полька».

– Все в укрытие, – заорал Змей.

Помогая раненому, группа забежала за заправку фронтом к Минеральному, парни присели у стены.

– Что делать будем?

Это был их первый обстрел, никто не знал, что делать.

– Сваливать надо, – произнёс второй разведчик.

– Сидим здесь, – рявкнул Змей. – На открытке у нас нет шансов.

Вторая мина прилетела за заправку и разорвалась в двадцати метрах от группы.

– Внутрь, – крикнул Вожак, – все внутрь.

Пять человек забились в какую-то подсобку. Адреналин кипел в крови.

И в этот момент прилетела третья мина. Это уже была не «полька», калибр крупнее, перед оглушительным взрывом раздался противный, выворачивающий жилы свист. Мина упала в пяти метрах от входа в подсобку. Осколки градинами пробарабанили по стене.

– Твою ж мать, вот это мы встряли, – ругнулся Змей.

– Не достанут, – с кривой улыбкой произнёс Вожак. Кого он успокаивал? Группу или самого себя? Разведосы молчали. Раненый прижимал ладонь к лицу, меж пальцев сочилась тоненькая струйка крови.

– Ты как? – спросил Змей у раненого. – Дай гляну…

Разведчик убрал ладонь от лица. Под глазом у него кровила маленькая точка, кожа вокруг вздулась, наливаясь фиолетовым цветом.

– Глаз целый.

А Котик впал в ступор. Он хорошо помнил, что это произошло после третьего прилёта. Ноги его стали ватные и перестали держать, он присел на корточки и обхватил голову руками. Движение это было неосознанным, рефлекторным. Ему казалось, что нет над головой потолка, и надо закрыться, спрятаться, стать маленьким и невидимым. Он повалился на пол и начал нашёптывать: «Шапка-невидимка, шапка-невидимка». Страх, который он ощутил, был не похож ни на что, с чем ему приходилось сталкиваться в жизни. Он был беспримесный и абсолютный, выжигающий кислород в душе. Этот страх раздавил Котика в одну секунду, и никаких сил не было, чтобы с ним совладать.

Котик слышал, как затормозила «буханка», как в подсобку влетел Гувер, как машина, развернувшись, на всех парах рванула обратно. Он, лёжа на полу, видел, как в то место, где притормозила «буханка», с коротким свистом прилетел ещё один снаряд, как скривился Гувер, будто от зубной боли. Но всё это он видел словно в воде или в замедленной съёмке, расплывчато и не чётко. И ничего вокруг не имело значения, только его, Котика, жизнь. Жизнь его наполнилась огромным весом, стала бесценной и единственной во всей вселенной. И на всём свете не было ничего дороже.

– Сидим здесь, – произнёс Гувер, тяжело дыша. – Над нами «птица», корректирует. Минут пятнадцать ей ещё висеть, потом полетит на перезарядку. Над головой потолок – это лучше, чем ничего.

– Потолок не выдержит, – обернулся Змей.

Гувер поглядел наверх, цокнул языком.

– «Польку» выдержит, «стодвадцатку» – нет. Но «стодвадцаткой» не попадут.

– Да вообще не попадут, рукожопые, – улыбнулся Вожак.

– Я тоже так думаю, – улыбнулся Гувер в ответ.

Ещё один тяжёлый снаряд упал справа от заправки, на несколько метров отклонившись от той точки, где сидела группа. Взрыв оглушил и заставил всех рефлекторно присесть.

– А плотно кладут, твари… – сказал Змей.

– Сейчас анекдот расскажу, – Гувер неторопливо закурил, прислонившись спиной к стене; руки его подрагивали.

…Парни в голос загоготали. Анекдот был старый, бородатый и не смешной. Но бойцы смеялись искренне, как дети, выдыхая вместе со смехом страшное напряжение, усталость. Этим смехом они побеждали смерть, говорили ей: мы тебя не боимся, старуха ты костлявая! У тебя нет над нами никакой власти!.. Котик не смеялся. Ему было не смешно. Страх слишком глубоко проник под кожу. Смерть по-прежнему была рядом, ещё ничего не закончилось.

Котик верил в Бога очень отстранённо, скорее, по традиции, молитв не знал, в церковь не ходил. Но сейчас он взывал к Нему со всей страстностью своей испуганной души, просил помощи, поддержки и… жизни, жизни. Пусть умрут все, если так надо, но только он, Котик, пусть останется жив. И он злился на Гувера за этот пошлый анекдот. Ему казалось, что его искренний призыв к Богу становится грязным рядом с этим анекдотом и Господь не примет такую испачканную молитву.

Обстрел закончился так же внезапно, как и начался.

– Вроде всё, – сказал Гувер.

Котик боялся верить в это, но душа уже очнулась, дернулась к свету, впитала в себя надежду.

– «Птица» может вернуться. Переобуется и вернётся. Сидим ещё сорок минут, – произнёс командир.

Время тянулось медленно. В подсобке было не развернуться, поэтому сидели по очереди, уступая место друг другу, давая возможность размять затёкшие ноги. Лишь Котика никто не трогал. С ним даже не разговаривали, словно его не было рядом. Бойцы стыдились страха своего товарища. Страшно было ему, а стыдно – всем. И даже не так, всем было страшно, смерти не боятся только дураки. Страшно было всем, но сломался один Котик, с каждой минутой теряя мужское достоинство. Смотреть на это было противно, и бойцы старались не смотреть. А Котику было всё равно. Самое главное, что он был жив.

Через сорок минут Гувер скомандовал на выход. Группа двойками, держа интервал-дистанцию, выбежала на дорогу в сторону Минерального. Выплёвывая лёгкие на ходу, парни неслись изо всех сил. Они благополучно добежали до поворота в посёлок и скрылись за домами. Больше по ним никто не работал.

Шила в мешке не утаишь. Что-то рассказал Вожак, что-то Змей в курилке, но так или иначе в роте узнали о трусости Котика. Нет, в глаза его никто не осуждал, и отношение вроде бы не изменилось, но работать с ним в паре больше никто не хотел. В двойке ли, в тройке, но ты должен быть уверен в своём напарнике; ты должен твёрдо знать, что он не бросит тебя в поле, не оставит истекать кровью, не сбежит во время обстрела. В отношении Котика такой уверенности ни у кого не было. Но сам он и не стремился выходить на задачи. Котик вообще лишний раз старался не высовываться из подвала, потому что на поверхности периодически прилетало, даже на окраинах Донецка. А в подвале было сухо и надёжно. Котик стал вечным дневальным: мыл полы, туалеты, сидел на мониторе и на тапике… Наверное, ему было стыдно за своё поведение. Он старался не смотреть в глаза парням, а если смотрел, то словно снизу вверх, заискивая и ожидая поддержки. Но страх смерти был сильнее стыда, сильнее всего на свете, и Котик продолжал делать всё, чтобы никуда не выезжать. Так прошло полгода.

Потом началась пора отпусков, очередь дошла и до Котика. Вся сапёрная рота была уверена, что он «запятисотится», просто не вернётся из отпуска. Но он вернулся и словно бы успокоился. У него не было друзей в роте, не было важных дел и занятий. Из всех развлечений самым любимым для Котика было чтение. В подвале, где сапёры обосновались, постепенно скапливалась небольшая библиотека: какие-то книги привозили гуманитарщики, что-то парни доставали сами, привозили из отпуска. В свободное время Котик лежал на грубо сколоченных нарах в уголке, занавесившись от мира покрывалом, и читал книги. Ещё его можно было найти шлифующим пули, гильзы. Тряпочки и куски войлока, натёртые пастой ГОИ, он хранил в отдельном пакете, постепенно оброс свёрлами, напильниками, паяльником… Из осколков, гильз и пуль он делал различные сувениры, брелоки и фигурки и без сожаления раздаривал их товарищам. Товарищи ухмылялись, но подарки принимали.

– Котик, – спросил однажды Инженер. – А ты рисовать умеешь?

– Умею немного, – улыбнулся Котик.

– А нарисуй нам что-нибудь военное, для души.

Так Котик начал расписывать стены в подвале. Он нарисовал Чебурашку в бронежилете и крокодила Гену с РПК наперевес, нарисовал бойцов, уходящих по тропе на задачу, молодую женщину с ребенком на руках, читающую письмо с гравировкой «Z». Картины были нарисованы искусно, мастерски. Стены в подвале словно ожили, стали теплее, примирили тоскующие души бойцов с действительностью.

– Ни хрена себе, это ты, что ли, нарисовал? – цокнул языком Гувер, когда увидел первую картину.

– Я, товарищ майор… – откликнулся Котик.

– Ну, норм, рисуй дальше. Подер… Ты где, Подер? – позвал командир замполита. – Смотри, как работать надо! По твоей части боец, а ты вспышку пролюбил. Ничего без меня не можете…

Котик рисовал, мыл полы, сидел на тапике. Зарплату получал одинаковую вместе со всеми. Это прощалось, пока риск на работе был терпимый. Но потом начался штурм Авдеевки, пошли потери, в подвал проникла смерть. И всем стало плевать, хороший Котик художник или так себе, потому что в первую очередь он был сапёр. И никто больше не хотел идти на задачу вместо него.

В один из выездов он поехал на разминирование траншеи, а обратно вернулся дёрганый, нервный и оплывший. Словно человек попытался проглотить собственную истерику, и подавился. Инженер, бывший в тот выезд старшим группы, нехотя рассказал:

– Приехали на точку, начали движение по траншее… Дошли до второго Тумана. В этот момент они стали накидывать «польками», но не прицельно, просто по периметру отрабатывали. А этот бледного поймал, бухнулся на землю, ноги обхватил и начал раскачиваться из стороны в сторону. Просто звездец. Я и так его, и эдак, и уговором, и кулаком по морде – без толку. На панике сидит, на меня смотрит и не видит, ну натурально сквозь меня смотрит… Короче, оставили его в траншее, пошли дальше без него. Задачу выполнили, на обратном пути его забрали. А он так и сидел, обхватив ноги, прикинь? Тупо сидел в траншее. Автомат в грязи валяется, рюкзак в стороне… Подняли его на ноги, погнали пинками на выход. Вот и вся история.

– Командиру докладывал? – спросил Калина.

– Да, докладывал.

– Надо с ним что-то делать.

– А что ты с трусом сделаешь? Не обнулять же его за это…

– Да уж… Это не наш метод.

С трусами и «пятисотыми» Гувер поступал просто: оформлял рапорт об отказе выполнить приказ, вызывал военную полицию, и человек уезжал в наручниках. Дальнейшая судьба у такого бойца была незавидной: его ждали штурмы в самых проштрафившихся подразделениях на самых лютых направлениях фронта. Обратно в роту никто не возвращался. Официально это называлось Центр восстановления боеготовности, но по факту это был штрафбат.

Спас Котика случай. Как-то раз Гувер приехал из штаба в приподнятом настроении.

– Пришёл приказ из округа – всем бойцам полка оформить удостоверение участника боевых действий.

Рота одобрительно загудела. Полк уже почти год стоял под Авдеевкой, но ветеранские никто так и не получил.

 – Нужен один боец в качестве писаря. Заполнять бланки за весь полк. У кого почерк красивый?

После коротких проб Гувер остановил свой выбор на Котике. Во-первых, у Котика действительно был красивый почерк. Во-вторых, в роте он стал обузой. На задаче от него пользы не было, а роль вечного дневального всех утомила. Командир убивал двух зайцев одним выстрелом. Через несколько дней, собрав рюкзак и получив командировочное удостоверение, Котик убыл в Ростов. Первый раз, не считая отпуска, он выходил из подвала с радостью и почти вприпрыжку, можно сказать, летел на крыльях.

 

Штурм Авдеевки начался 10 октября 2023 года. В ночь перед штурмом два расчёта сапёров подготовили к запуску две установки «Змея Горыныча», ровно в 5:30 утра был осуществлён запуск. За полчаса до запуска началась артиллеристская подготовка. Такой подготовки сапёры раньше не слышали. В сторону хохла летело всё, что только может летать и убивать. Работала стволка, работали миномёты с ближней дистанции, летели пакеты «Градов»: массировано, много, без лимита. С десяток ФАБов упали на северном фасе Авдеевки, в районе Коксохима. Земля буквально дрожала, воздух гудел и свистел. С неба летела смерть.

Мотострелковый полк 1487-й штурмовал на южном фланге посёлка, со стороны «Царской охоты». Две штурмовые группы полка должны были после артподготовки выдвинуться от Дозора-ноль, пройти по траншее через поле и захватить опорник противника в лесополосе перед железной дорогой. Лесополоса была заминирована, поэтому за каждой группой были закреплены два сапёра. С первой группой отправились Хопеш и Каспер. Во вторую группу были приданы Балу и Охта. Вторая группа начинала работу по ситуации: или закреплялась на рубеже, или продолжала штурм, если первая группа… Впрочем, об этом думать не хотелось.

В первый день, несмотря на артподготовку, штурм на южном фланге захлебнулся. Подробности сапёры узнали вечером. Первая группа залилась в траншею и даже смогла дойти до лесополосы на дистанцию стрелкового боя, но потом хохлы очнулись и размотали штурмовиков из «полек». Из первой двойки обратно откатились двое бойцов 1-го батальона, ошалевшие и страшные, оба раненые. На задачу отправили вторую группу. Из второй группы «запятисотился» Балу. Крупный мужик, слегка оплывший от собственной массы, со стёртым от страха лицом, укрылся за ящиками со снарядами, накрыл себя плащ-палаткой и замер, стараясь не двигаться и не дышать. Когда группа уже собралась на выход, его просто не нашли и отправились без него. Это спасло ему жизнь. Из второй группы обратно не вышел никто. Хохлы окончательно отдуплились и уже ждали накат. Забрать тела не было никакой возможности, поэтому Хапеш, Каспер и Охта в журнале вечерней поверки превратились в две буквы: б/п. Пропал без вести.

Потеряв троих бойцов в первый же день, рота замерла и осунулась. Всем стало понятно, что шутки кончились и все задачи, которые до этого дня им казались опасными и рискованными, на самом деле ничего не стоят. Это были даже не цветочки, а стебельки. А настоящая война, когда от тебя ничего не зависит, началась только сейчас. И каждый выход на задачу теперь не сулил ничего хорошего. В роту пришла смерть, и ей понравилось в сапёрной роте, и уходить она не захотела.

 

– Завтра работаем с Осины, – сказал вечером Гувер. – Со мной едут Штурман, Малой, Вожак и Калина. Выезд в шесть утра. С собой берём птицы, которые по гумке пришли.

Вожак и Штурман переглянулись. Две недели назад по линии гуманитарки в роту прислали десять дронов-камикадзе и два ретранслятора. Проблема была в том, что летать умел только Хопеш, а его задвухсотили на штурме три дня назад.

– А кто полетит, командир? – спросил Малой.

– Вас это … не должно, – процедил Гувер сквозь зубы, но затем выдохнул и добавил: – На Осине работает группа птичников из «Пятнашки», я договорился, они отработают нашими птицами. Штурман, сколько у нас зарядов готово?

– Пять готово, ещё пять в работе.

– Почему только пять? – спросил Гувер тихо и вкрадчиво. И от этой мягкости интонаций у Штурмана всё оборвалось внутри.

– Не успели, товарищ майор.

– Не успели, – повторил Гувер, глядя себе под ноги, решая, наказать сейчас или повременить. – У вас есть время до шести утра.

– Есть, – буркнул Штурман.

– На ж… шерсть. Лучше не беси меня, Игорян. Не надо играть с огнём.

Штурман хотел ответить, что у них и правда не было времени, задачу так срочно никто не ставил. Он уже открыл было рот, но осёкся на полувздохе. Гувер смотрел зло и безжалостно, как человек, умеющий казнить, но не умеющий миловать.

– Так точно. Десять зарядов. К шести утра будет готово.

– Я знаю, Игорь, я знаю, что будет готово. Потому что если не будет – то ты меня знаешь.

– Я знаю, командир, – сглотнул Штурман.

– Вот и славно. Всем готовиться. Калина, выдай промедол.

Осиной называли шоссейный мост между Авдеевкой и Минеральным, проходящий через рокадную железную дорогу. Опоры моста сапёры минировали прошлой зимой на случай наката противника. Сам мост хорошо защищал от прилётов мин, под его навесом были оборудованы блиндажи с наблюдательным пунктом и гнездом для АГС-17.  До хохла было метров пятьсот – отличная дистанция и для птичников, и для гранатомёта, и точку отдали в работу расчётам «Пятнашки».

Главными на Осине были Принц и Кабан, причём оба бойца оправдывали свои позывные. Кабан был плотным низеньким мужиком с окладистой бородой, похожий на бочонок из-под пива. Он разговаривал громко, матом, орал на всех подряд и всем своим видом говорил: только дай мне повод… Принц был полной его противоположностью: высокий, худой, с плавной походкой леопарда и неспешной речью человека, повидавшего всё на свете. Слова вытекали из его рта, как ручеёк, монотонно и неспешно. В кобуре за поясом висел трофейный пистолет непонятного натовского образца, висел с нарочитой слабиной, по-дембельски. Кабан был оператором «Мавика», Принц работал на FPV. Кабан находил цель – Принц по ней отрабатывал камикадзе. Ещё трое молодых бойцов с ними были в роли падаванов: выставляли птицы, мотали заряды, выполняли иные поручения в духе «подай-принеси».

В армии встречают по одёжке, и первым делом Принц оценил экипировку сапёров: приличные плитники, керамика вместо штатных металлических плит, натовские шлема, защита плеч и паха. Увиденным остался приятно удивлён.

– Так вы мобики, что ли? – спросил он у Гувера.

– А что, не похожи?

– Вообще не очень. Обычно мобики как бомжи одеты.

– А мы не обычные мобики – мы жить хотим. А спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

– Это правильно, – ухмыльнулся Принц. – Ну что там у вас за птицы, показывайте.

Сам Принц демонстративно ходил без бронежилета, и вообще на позициях «Пятнашки» творилась лёгкая управляемая анархия.

– О, «Упыри», – произнёс Принц, когда из «буханки» выгрузили первую партию дронов-камикадзе. – Много слышал о них хорошего, но ни разу ещё не работал.

– Ну, вот есть шанс это исправить.

– А вы кто вообще? Где ваши птичники?

– Мы сапёры. Наш птичник «двести».

– Ясно.

Вожак глядел, как Принц подключает ретранслятор к пульту, проверяет очки, биндит каждую птицу…

Наконец, снял очки, потянулся. Рядом дал залп АГС.

– А цели есть вообще? – спросил Гувер. – Понимаете, куда бить?

– А куда вам надо?

– Да нам... Лишь бы в хохла.

– Тогда без проблем. Целей хоть ж… ешь, – Принц подмигнул.

– Только нам видосы с очков нужны будут.

– Само собой.

Первую птицу заглушили у Дозора-ноль.

– Падлы! – ругнулся Принц. – Ну, что за утырки там сидят?.. Бурят! Алло, гараж!

В блиндаж забежал молодой парень с раскосой нерусской физиономией.

– Я тут.

– Давай ещё раз выходи на Дозор. Пусть вырубают свой РЭБ на полчаса минимум. Мне доклад потом.

Парень убежал на улицу. Проводной связи с Дозором не было, нужно было бегать с рацией по улице и ловить сигнал.

– Думаешь, наши глушат? – спросил Штурман.

– Да стопудово. Уже две птицы сегодня из-за них просрали. Хохлы тоже глушат, но проблемы над Ватой начинаются примерно, там мы нащупали коридорчик. А здесь наши развлекаются. Врубают РЭБ, и по фиг им на всё, лишь бы к ним комики не летели.

– Все так делают.

– Уроды потому что, – встрял Кабан в разговор. – Воевать ни хрена не умеют. Понабрали, мля, по объявлению…

– А вы давно воюете? – спросил Штурман.

– Я с девятнадцатого года, Кабан ещё раньше.

– Добровольцы?

– Получается так, – парни ухмыльнулись.

– Я уезжал на год домой, надоело всё тут. А после СВО опять вернулся, когда движуха пошла. Скучно дома, – пробурчал Кабан.

– А я сначала в штурмах полгода, потом на птичках научился. На войне лучше быть редким и нужным специалистом. В штурмах как-то двое суток пролежал на трупах, не вылезти было, вокруг хохлы. Потом наши в накат пошли, смог отпетлять к своим. Поэтому… Лучше на птичке летать, – сказал Принц.

– Базара ноль, парни, базара ноль, – согласился Штурман.

В блиндаж снова забежал боец с позывным Бурят.

– Сказали, что выключили РЭБ, полчаса у нас есть.

– Погнали, – сплюнул Принц.

Во время работы расслабленность и дембельский лоск слетали с Принца ненужной шелухой. Он надевал fpv-очки и превращался в машину для убийства, чёткую и надёжную, как автомат Калашникова.

Штурман схватил заранее подготовленную птицу и побежал наверх. Пять метров подняться по насыпи, потом по самодельной лестнице, сдвигая в сторону масксеть, вылезти наверх, на шоссе. Замереть на две секунды, слушая небо. Резкий рывок, и вот ты на поверхности, на открытом пространстве. Быстрее, быстрее… Всё надо делать очень быстро. Если хохлы палят точку, то секунд через тридцать – сорок прилетит «полька» или что потяжелее. Выставить птицу на самодельную площадку из четырёх пустых цинков от патронов 5,45. Подключить батарею к дрону. Принц сидел в блиндаже и слышать Штурмана не мог, поэтому заранее условились, что, как только птица будет подключена, Принц сразу проверяет «арм». Одна секунда, две, три… Штурман занервничал. Наконец, винты противно взвизгнули на холостом ходу и сразу же остановились. «Арм» в норме. Теперь замкнуть цепь и утопить детонатор в куске пластида. Штурман спокойно и быстро скручивал два тонких алюминиевых проводка. Заранее приготовленным отрезком изоленты прижал провода к корпусу боеприпаса, чтобы не болтались в полёте, не попали в винты. Быстрее, быстрее… Секунд двадцать уже прошло. Теперь цепь оставалась разомкнутой только на носике боеприпаса – два сантиметра отделяли куски проволоки от замыкания. Два сантиметра отделяли Штурмана от взрыва. Аккуратно, не задеть дрон. Теперь самое главное не задеть дрон, чтобы он даже не шелохнулся. Детонатор. Готово. Бегом к лестнице. Штурман уже сползал вниз, как над головой, практически впритирку со шлемом просвистела пуля. Штурман кубарем скатился вниз.

– Живой? Не задело? – крикнул снизу Гувер.

– Да вроде живой… Твою мать…

– Снайпер.

– Да, тут хохлячий снайпер работает. Пацаны вам не сказали? – высунул голову Бурят из блиндажа.

– Сказали, – отвернулся Гувер. – Теперь сказали.

Штурман стоял красный, тяжело дышал.

Вновь раздался противный визг винтов, и дрон-камикадзе, набирая высоту, полетел в сторону Авдеевки.

В блиндаже работали Принц и Кабан. Кабан заранее поднял «Мавик» в небо и теперь висел над позициями хохлов.

– Прошёл Дозор-ноль, – сказал Принц.

– Далеко до цели? – спросил Малой.

– Тихо, – рявкнул Кабан. – Не отвлекайте его.

За пределами fpv-очков для Принца мира не существовало. Всё его мастерство, все нервы и вся собранность сосредоточились на кончиках пальцев. Он крутил стики пульта, разворачивая птицу под нужным углом и набирая высоту, боролся с РЭБом.

– Давят, падлы, – прошептал себе под нос.

Внезапно дернулся корпусом вперёд, словно уходя от невидимого удара, потом снова выпрямился.

– Есть. Прорвался. Сейчас вылетит птичка.

– Я вижу тебя, – сказал Кабан.

– Захожу… Удар.

– Есть контакт. Красава. Прямо в норку.

– Дай глянуть, – наклонился Гувер.

– Вон, смотри.

На экране пульта дымился блиндаж. Из блиндажа выползал человек в песочной пиксельной форме с синими повязками на рукавах. Человек встал на одно колено, переводя дыхание, попытался встать на ноги, но тут же упал.

– Живой ещё.

– Давай, давай, добиваем, – азартно закричал Кабан.

– Ты ещё можешь висеть? – спросил Принц, не снимая очков.

– Да, минут десять могу, давай, давай…

– Давай вторую птицу, – приказал Принц.

Гувер глазами показал Штурману на заряженный дрон.

– Опять я?..

– Быстрее… – заорал Гувер.

Штурман схватил дрон-камикадзе и, проклиная всё на свете, вновь рванул наверх. По лестнице поднимался уже не в полный рост. Откинул в сторону масксеть и пополз к площадке, держа птицу на вытянутой руке перед собой.

– Где же я так нагрешил?

Ему было страшно. Каждое мгновение он ждал пулю в голову, но руки при этом продолжали быстро и точно делать своё дело. Батарея. «Арм». Замкнуть цепь. Детонатор. Ползком обратно. Он ласточкой нырнул в открытое отверстие и, сползая вниз головой, зацепился лямкой бронежилета за металлический штырь.

Помог Вожак, подбежавший к товарищу и одним движением освободивший его. Штурман упал на Вожака, и оба покатились вниз по насыпи. Вновь зажужжал дрон, уходя в свой первый и последний полёт.

В блиндаже шла работа. Казалось, даже воздух звенит от напряжения.

– Где он, Кабан, я не вижу его, – произнёс Принц. – Веди меня.

– Здесь он, чуть дальше отполз по траншее, метров двадцать, потом отворотка направо.

– Вижу отворотку.

– Там лисья нора по ходу, два-три метра по прямой, по отворотке этой. Он там.

– Точно? Я не вижу его.

– Бей, он там.

– Захожу… Удар.

Принц снял очки и повернулся к товарищу, смотрел молча и выжидательно.

– Есть. Молоток.

– Я ничего не вижу, – произнёс Гувер.

– Вон, смотри, рука в траншее лежит.

Гувер наклонился над пультом и, присмотревшись, увидел на мониторе, как дымится траншея после взрыва, как лёгкий ветерок относит в сторону пороховые газы. И ещё увидел на дне траншеи оторванную руку с синим скотчем.

– Да, теперь вижу.

– Поздравляю. Минус один подтверждённый. И в блиндаже один, скорее всего, лежит.

Гувер довольно улыбнулся.

– Вот это я понимаю, работа.

Но ни Штурман, ни Вожак, ни Малой не почувствовали особой радости. Штурман закурил. Он вроде бы помогал убить человека, а вроде бы и не виноват. Странное чувство. И вины нет, и радости нет. Он просто хорошо сделал свою работу. Это просто работа. Кто-то мешки на стройке таскает, а он делает боеприпасы для камикадзе. Кто на что учился, как говорится.

Малой и Вожак молчали. Всё это было похоже на компьютерную игру, но только это была не игра. В траншее лежит труп врага. Ещё десять минут назад хохол был жив, о чём-то думал. Сейчас он лежит в траншее с оторванными конечностями. Не живой. Вожак собирал в роте боеприпас, Штурман выставлял птицу и готовил её к полёту, Принц осуществил удар. Ответственность за смерть врага размывалась.

Принц достал из подсумка пачку сигарет, щёлкнул зажигалкой и сладко затянулся.

– Бурят, поставь воду кипятиться, – крикнул он, выдыхая синий густой дым. – Кофе хочу, горяченького.

– Ну, ты красавчик, – одобрительно сказал Гувер.

– С почином. Добрые птицы, РЭБ хорошо проходят. Много их у вас?

– Десять штук.

– Маловато… Ну, ладно, что есть.

Группа сапёров выезжала на Осину ещё два дня подряд, пока не закончились птицы. Отрабатывали по блиндажам, по огневым точкам, но подтверждённых целей больше не было. Из блиндажей никто не выползал, и было непонятно, противник убит, ранен или просто контужен. А на третий день пришёл приказ занимать мосты перед «Царской охотой».

 

Спрут не хотел идти на войну. Он до самого последнего момента не понимал, что происходит. Какой-то клочок бумаги, называемый повесткой, менял окончательно его размеренную жизнь. И это несоответствие между тленностью бумаги и великой властью написанных на ней слов, превращало всё происходящее в игру, какой-то нереальный сон. Спруту казалось, что всё это происходит не с ним, всё понарошку, не взаправду.

Худощавый военком собрал их в аудитории, усадил за парты, как школьников, и сказал:

– Вы едете на войну. Обратно вернутся не все.

Это были не те слова, которые Спрут хотел услышать перед отправкой на фронт, но выбора уже никакого не было.

Из учебки его отпустили на одни сутки, и он торопливо, без банкета и без гостей, расписался в ЗАГСе со своей невестой. Невеста плакала. Сам он стоял перед сотрудницей ЗАГСа неловкий, неуклюжий в новенькой, не по размеру выданной юдашкинской «цифре» и не знал, радоваться или плакать вместе с женой. Настроение было не праздничное.

– К лету вернёмся, наверное.

– Ты обещаешь? – жена продолжала реветь и смотрела на него снизу вверх заплаканными глазами.

– Ну, конечно! Не может же война так долго длиться. Глядишь, и не отправят никуда, отсидимся на границе. Мы же не профессиональные военные.

И, когда он говорил ей слова утешения, Спруту казалось, что он сам в них верил.

К лету они не вернулись. К лету стало понятно, что война в этом году не закончится. Полгода они топтались перед Авдеевкой. Шёл контрнаступ хохла на запорожском направлении, заруба шла жестокая, но под Авдеевкой было относительно спокойно. А потом началась операция по освобождению посёлка. На вторую неделю боёв пришёл приказ штурмануть мосты на южном фланге, и Спрут попал в штурмовую группу.

И снова, как год назад, всё происходящее показалось ему сном. Он глядел на свою фамилию в тексте боевого приказа по роте и не понимал, что завтра утром надо идти на смерть. Вот есть приказ, есть мосты перед «Царской охотой» – и есть он, Спрут. И вот эти три величины пересекаются в одной точке. Но смерть как факт вообще выпадала из этого уравнения. Её просто не могло быть, потому что не могло быть никогда, ни при каких обстоятельствах. И Спрут, который ещё год назад был никакой не Спрут, а Леонид, не испытывал страха. Только необъяснимая тяжесть поселилась в грудной клетке, а в сердце заползла тревога.

И даже когда он собрал рюкзак, проверил броню, снарядил патронами дополнительных пять магазинов, всё происходящее не перестало казаться игрой. Мелкими пацанами в деревне они играли в ковбоев и индейцев, носились с самодельными луками и копьями, придумывали себе кричащие прозвища. Так и здесь они по собственной воле отказались от имён и придумали себе позывные. Они не говорили, что такой-то убит, такой-то погиб… Нет. Хопеш – «двести». Это «двести» звучало грубее, но в цифрах не было смысла смерти. Сами по себе это были просто цифры. Бойцы в роте не говорили «я пошёл воевать» или «я иду убивать», нет. Я ушёл работать.

Отработали по блиндажу. Затрёхсотился. Глаза в небе. Арта, «полька», «Дашка». Накрыло. Плюс. Не прошло. На задаче.

Весь этот военный сленг был придуман с единственной целью: он старательно маскировал смерть, чтобы она не убила твою душу раньше, чем убьёт тело.

Ротная «буханка» увезла двоих сапёров, Спрута и Колпака, в ночь на Дозор-один. Выход к мостам был назначен на утро.

Перед выходом штурмовую группу инструктировал плотный, гладко выбритый молодой полковник с позывным Поляк. Он говорил короткими, рублеными фразами:

– Короче, братцы, никто точно не знает, что под первым мостом. Может, хохлы уже ушли, а может, ждут нас. Тогда придётся штурмовать. Будут погибшие. Да. Но никто не останавливается, не «пятисотится». Все идут вперёд. «Пятисотых» лично в расход пущу. Это понятно?

Спруту это было понятно. Он не знал, исполнит Поляк свою угрозу или нет, но сам смысл был более чем понятен.

– И ещё, – продолжал Поляк. – Ваша задача дойти, при необходимости осуществить штурм первого моста и закрепиться. Надо будет продержаться три дня. Потом вас поменяет другая группа.

И по тому, каким уверенным тоном это было сказано, Спрут понял, что никто их через три дня не поменяет. Холодные глаза Поляка красноречиво говорили, что он отправляет группу в один конец и не испытывает никаких угрызений совести по этому поводу. На военном языке это называется разведка боем. Военный язык тем и хорош, что на каждую неприятную ситуацию есть внятное определение без рефлексий и двойного дна.

Уже потом, спустя много месяцев, штурмов и потерь, Спрут понял, что инструктаж Поляка был достаточно честным и это было всё, что он мог для них сделать. Обычно в такой ситуации говорят: идите спокойно, там хохлов нет. Но хохлы почему-то всегда там оказываются.

Рация была одна, и она была у командира группы со смешным позывным Лапка.

– А почему Лапка? – спросил Спрут.

– Тебя это е...ть не должно, – зло ответил штурмовик.

Выдвинулись на рассвете, «по серому». Сначала шли по лесополке, которая называлась Туманы. На Тумане-пять лесополоса редела, кусты и деревья стояли лысые, посечённые осколками, обгоревшие. Потом лесополоса оборвалась, и надо было наискосок пройти метров двести по полю, по открытой местности.

Спрут был сапёром, поэтому его поставили первым номером в цепочке. Он не понимал, как он будет искать мины без щупа, без металлоискателя, без возможности остановиться и внимательно осмотреть территорию. Надо было очень быстро пересечь открытое пространство, и что-либо разминировать в такой ситуации можно было только ногами. Своими собственными ногами.

Спрут шёл к мосту, тяжело дыша, в каком-то трансе, не понимая, почему он до сих пор не наступил на мину, не сорвал ни одной растяжки. Каждую секунду он ждал взрыва, но взрыва не было. С каждым шагом разрушенный мост приближался, и ему было непонятно, почему хохлы не открывают огонь. Несколько месяцев назад его товарищи, Якут и Инженер, попытались пройти до середины поля, чтобы подорвать там несколько противотанковых мин и с помощью подрыва сделать промежуточное укрытие для штурмовых групп. Сапёры поползли в сумерках, укрываясь в зарослях высокой травы, накинув на себя антитепловизионные пончо, но им и тридцати метров пройти не дали – накрыли из АГС. Якут получил осколок в спину, Инженера затрёхсотило в бок. Парни чудом выскочили. Задача была провалена. Её просто не реально было выполнить. А сейчас группа идёт в полный рост, и никто по ним не стреляет.

Наконец, они дошли до моста.

Сам мост был давно подорван противником, и пролёты сложились латинской буквой V. Но на изломе каждого пролёта были оборудованы блиндажи, пулемётные гнёзда, смотревшие в аккурат на Туманы.

Группа коротким рывком нырнула под ближайший пролёт. Хохлов под мостом не было.

– Спрут, осмотри блиндажи, пи…ры могли заминировать.

В блиндажах всё было так, словно люди отсюда ушли час назад. На самодельном столе стояли чашки, банка кофе, сахар в пакетиках. На земляном полу россыпью валялись патроны калибра 7,62. В ящиках у стены громоздились нераспечатанные цинки с патронами того же калибра. Под столом в строительном мешке лежали консервы и две баклахи с водой. Спрут взял в руки одну банку. На зелёной этикетке белыми печатными буквами было написано: «КАША РИСОВА З ЯЛОВИЧИНОЮ».

Оружия в блиндаже не было. Хохлы ушли, забрав стволы и всё, что могли унести на себе. Не ясным оставалось только одно: почему они ушли?

– Поляк Лапке, Поляк Лапке… – старший группы пытался выйти на связь с командованием. – Поляк Лапке… Черт, не берёт… Надо наверх.

Лапка вылез из-под пролёта и по взгорку пополз на шоссе.

– Поляк Лапке…

– На приёме Поляк.

– Мы на месте. Мост за нами, закрепляемся. Противник не обнаружен. Повторяю. Противник не обнаружен.

– Понял тебя, Лапка. Выставляй посты, контроль обстановку…

И в этот момент раздался резкий свист, от которого заложило уши, и сразу же оглушительный взрыв. Взрывной волной Лапку сбросило вниз, он покатился по насыпи, рация выпала из рук и полетела в другую сторону. По мосту начал работать танк.

Лапка был тяжело контужен. Он пытался встать, упирался в землю руками и одним коленом, но руки подламывались, и он падал на землю. Никто из группы не выбежал ему на помощь. Взрыв настолько всех оглушил, что никто не понимал, что делать. Спрут был в блиндаже и не видел командира, даже не знал, жив ли он. Он просто упал на земляной пол, подобрал под себя ноги и закрыл голову руками.

Второй выстрел попал точно в пролёт, выбивая куски бетона и арматуры.

Бойцы прятались, кто где мог, отползая к противоположной стороне моста, куда танк не мог попасть при всём желании. Но со стороны Муравейника проснулись хохлячьи миномёты и АГС, накидывая как раз на противоположную сторону. Вскоре вся группа забилась в блиндаж. Ещё один танковый снаряд вонзился в скат дороги, рядом с блиндажом. Всё вокруг задрожало, как при землетрясении. Парней ещё раз оглушило и засыпало землёй.

В блиндаж заполз Лапка и заорал:

– Все отсюда, бегом… Он сейчас разберёт блиндаж…

Лапка был прав. Правый скат блиндажа был открыт со стороны противника, и танк бил именно по блиндажу. Ему нужно было одно точное попадание, только одно попадание.

Выползать под пролёт не хотелось. Блиндаж давал иллюзию защищённости, но Спрут понимал, что это была лишь иллюзия. Проклиная всё на свете, он пополз к выходу…

С пятого выстрела танк попал, стена блиндажа обвалилась, и всё засыпало землёй. Но бойцов там уже не было. Они выползли на воздух, под пролёт моста.

Наконец, танковый обстрел прекратился. Танк не мог бесконечно работать по цели, ему нужно было менять позицию, пока его не засекли.

Спрут тяжело дышал, сердце бешено стучало в груди. Он хотел сплюнуть, но слюна повисла на подбородке. Все были живы, только Лапка был тяжело контужен, его рвало пустотой, которую он никак не мог выблевать из себя.

Внезапно сверху раздался громкий хлопок, и тут же на мост, как горох, посыпались суббоеприпасы, падали на пролёт моста и разрывались прямо над головой.

– Кассета, – прохрипел боец с позывным Бизон, хотя всем и так было понятно, что это кассета.

Сам мост был сделан на славу и защищал сверху от любых попаданий, но в щели справа и слева залетали осколки. Один осколок попал Спруту в ногу. Боль была тупой и внезапной, словно напоролся на штырь при ходьбе. Спрут ощупал ногу – ладонь была в крови.

– Я триста…

Никто не отреагировал. Спрут лёжа, не меняя позиции, достал из аптечки жгут и с третьей попытки перетянул себе ногу.

Других слов не было. Очень хотелось пить и жить. Жить хотелось больше.

Обстрел кассетами длился ещё полчаса. А потом прилетели камикадзе.

Дроны кружили над мостом, парализуя бойцов своим противным визгом, старясь залететь под пролёты. Никто не пытался их сбить из стрелкового оружия. Для этого надо было вылезать из-под моста на поверхность, а вылезать никто не хотел. Парни сгрудились в серединке, на одинаковом расстоянии от правого и левого края, и, лёжа, пытались руками, палками, стволами и прикладами автоматов выкопать себе укрытие, хоть на несколько сантиметров зарыться в землю. Из разрушенного блиндажа выдёргивали мешки с песком, пытались ими обложиться. Мешки рвались, песок рассыпался. У Спрута в рюкзаке была сапёрная лопатка, но сам рюкзак остался в блиндаже и был завален землёй. И он пополз его откапывать. Спрут разгребал дымящуюся, воняющую толом землю и пытался вспомнить, с какого края он оставил рюкзак. Но всё было бессмысленно, рюкзак был намертво похоронен под толстым слоем земли и песка.

Спрут очень быстро научился на слух определять, когда комики просто летают, выбирая точку для удара, а когда уже заходят на удар. Звук становился высоким, визжащим, переходящим на фальцет, и практически сразу раздавался взрыв.

Так продолжалось до полудня. Сначала работал танк, потом летели кассеты и мины, следом мчались к цели камикадзе. Но Спрут потерял счёт времени. Ему казалось, что прошло не более получаса с того момента, как они нырнули под мост.

То количество железа, которое упало им на голову за несколько часов, не оставляло шансов на выживание. Этого хватило бы, чтобы размотать батальон, а то и полк. Но все бойцы были живы, и это было чудо, другого объяснения Спрут не находил.

Лапка был совсем плох. Он лежал без движения, просто не мог пошевелиться, в голове его варилась перловая каша. Его периодически рвало желчью и воздухом.

– Надо найти рацию, – произнёс он тихо, одними губами и посмотрел на Спрута. Просто Спрут лежал рядом, и больше ему не к кому было обратиться. Другие бойцы отползли под второй пролёт.

– Я не пойду туда.

– Надо найти рацию, – повторил Лапка. – Без связи нам пи...а.

– Нам и так пи…а, – ответил Спрут.

– Надо доложить на Дозор, – упрямо гнул свою линию командир группы.

– Ты думаешь, они не слышали?

– Надо доложить, что мы живы. – Он посмотрел в глаза Спруту и добавил: – Это приказ.

Спрут точно знал, что никуда не пойдёт и этот худой, похожий на скелета парень не сможет его заставить. Он открыл рот, чтобы послать его по матери, но, к собственному удивлению, выдавил вместо ругательства:

– Хорошо. Я сделаю.

Лапка кивнул одними ресницами и отвернулся. Спрут двинулся к правому краю моста, совершенно забыв о том, что ранен в ногу. Он вспомнил о ранении только тогда, когда рывком выскочил из-под моста и пополз наверх по насыпи. Сама насыпь была в свежих дымящихся воронках, земля была ещё горячей. Спрут ползал между воронок, искал рацию и не переставал слушать небо. Он знал, что над ними висит «Мавик», что противник уже его засёк и уже отправил к нему камикадзе. Или прямо сейчас наводит арту. Но это знание жило на периферии сознания, на самом краешке и совершенно его не тревожило. Просто надо было найти рацию. Это было всё равно, что найти иголку в стоге сена, но другого выхода не было. Спрут вдруг подумал, что если он сейчас её найдёт, то обязательно выживет под этим мостом. Мысль была глупой, но такой объёмной, что Спрут начал искать с удвоенной силой.

Внезапно он даже не услышал – кожей почувствовал приближающийся жужжащий звук. К нему летел комик, надо было отползать обратно. Спрут уже развернулся лицом к мосту, и тут затрещала рация:

– Лапка Поляку, Лапка Поляку…

 Она лежала в кустах у самой дороги, рядом с пустым тубусом от гранатомёта, в пяти метрах от Спрута. Без малейших колебаний он вскочил на ноги, одним броском преодолел эти пять метров, схватил рацию и, прихрамывая, побежал к мосту. Он успел нырнуть под пролёт, успел немного отползти, и в этот момент за спиной раздался визг и сразу же – взрыв. Обожгло плечо. Рукав флисовой кофты покраснел и набух от крови.

Он отполз подальше после взрыва, положил рацию на землю и вытащил турникет из подсумка. В несколько движений перетянул предплечье. Надо было посмотреть на часы, чтобы запомнить время наложения жгута. Спрут вспомнил об этом, но смотреть на часы не стал. Это уже не имело значения. Ничего вокруг не имело значения. Главное, он принёс рацию.

Потом он долго искал точку, откуда бы проходил радиосигнал. Наконец, нашёл её – у самого излома пролёта моста была дыра от попадания какого-то крупного снаряда. Возле этой дыры проходил сигнал.

– Лапка Поляку, Лапка Поляку… – затрещала рация.

– На связи Спрут. Лапка – «триста».

– Какой на… Спрут? Что у вас происходит? Доложить обстановку!

– По нам долбят из всего… Двое – «триста». Блиндаж уничтожен. – Спрут замолчал, потому что не знал, что ещё докладывать. А потом так и сказал: – Я не знаю, что ещё докладывать.

– Слушай меня внимательно, Спрут! Вы держитесь, только держитесь! Завтра утром пришлю вам группу эвакуации для раненых. Мы вас видим, наша птица висит над вами постоянно. Если хохлы пойдут в накат – я сообщу. Только держи рацию при себе, будь на связи. Доклад обстановки один раз в час. Как понял меня?

– Я понял, плюс.

Спрут оставил рацию наверху и пополз к Лапке.

– Что сказал Поляк? – устало спросил Лапка.

– Сказал, чтобы держались. Что он висит над нами. Чтобы докладывали обстановку. Завтра утром раненых эвакуируют.

– Свистит, – улыбнулся Лапка.

– Думаешь?

– Да стопудово. Никакая группа сюда дойти не сможет.

– А как же мы?

– Хохлы просто запустили нас, сами запустили.

Лапка был прав. В предыдущих атаках наша артиллерия разбила в хлам блиндажи и огневые точки слева от моста. Обороняться там стало негде, и хохлы отошли на Муравейник. Таким образом, левый фланг со стороны моста оказался не обеспечен, и мост оставили, используя его как мышеловку. Хохлы решили запустить туда группу и показательно её раздавить. Этой группой оказалась группа Лапки и Спрута.

К полудню жажда стала невыносимой. В горло словно песка натолкали, лицо раскраснелось, кожа перестала потеть. Язык во рту разбух и с трудом ворочался. Перед глазами у Спрута всё плыло и двоилось, он уже не слышал ничего, кроме своего тяжёлого дыхания. Не мог думать ни о чём, кроме воды. Хоть один глоток, один-единственный… Противно пульсировала жилка на виске.

Собрав в кулак остаток сил и воли, Спрут пополз к разбитому блиндажу. Надо было во что бы то ни стало откопать рюкзак. В рюкзаке была вода. И он начал копать, разгребая землю и песок голыми руками.

Интенсивность обстрела снизилась. Раз в десять минут над головой разрывался кассетный боеприпас, но Спрут уже не обращал на это никакого внимания. Кассеты были не опасны, дорожное полотно выдерживало этот горох без проблем. В щели справа и слева по-прежнему залетали осколки, но и к этому Спрут привык. Он вообще как-то приспособился к происходящему. Он был ещё жив, несмотря ни на что, и в данный момент сильнее всего на свете хотел пить. Сильнее, чем жить.

Наконец, пальцы нащупали в земле лямку рюкзака. Он схватил лямку, потянул её на себя и выволок на свет грязный, весь в земле и в песке рюкзак. Вода была на месте. Бутылки были целые. Спрут торопливо, одним резким движением свинтил пластиковую пробку и страстно присосался к бутылке. Вода проваливалась сквозь горло, прямо в пылающую жаром грудь и никак не могла остудить этот жар. Наконец, он заставил себя оторваться от бутылки. В голове прояснилось, дышать стало легче. Вновь захотелось жить. Он подполз к Лапке и аккуратно, чтобы не пролить ни капли, напоил командира группы.

– Ты кто по должности? – спросил Спрут.

– Командир взвода, – ответил Лапка.

– Офицер, что ли?

– Да. Лейтенант.

– Фига себе. У нас офицеры на штурмы не ходят.

– А у нас ходят.

– Из какого батальона?

– Из первого.

– Понятно.

– А ты ничего, сапёрик. С тобой можно в разведку.

– Можно, – скривился Спрут. – Но лучше без меня.

Лапка усмехнулся одними губами.

– Найди мне Бизона или Тихого. Куда они подевались?

– На той стороне дороги, под вторым пролётом.

– Позови кого-нибудь…

Спрут сполз вниз к дороге и закричал, не вылезая на поверхность:

– Бизо-о-о-н! Эй, живые там?

– Живые. Чего тебе?

– Лапка тебя зовёт.

Бизон замолчал, явно не обрадованный этой информации, но вскоре слева послышалась торопливая перебежка, посыпалась земля со ската дороги и в щель нырнул Бизон.

– Ты как, командир? – спросил Бизон у Лапки.

– Нормально. – Лапка попытался присесть, упираясь на локти. Это ему удалось. – У вас все живы?

– Я и Тихий норм, Малыш лёгкий «триста», нога. Вода заканчивается.

– Воду беречь. Как хотите, так и тяните.

– Да понял я уже.

– Хохлы в накат могут пойти. Надо «глазки» поставить у вашего пролёта, справа и слева.

– Нас трое всего, как мы меняться будем?

– Да мне по фигу как! Вечером Спрута к вам пришлю.

Противник заметил перебежку Бизона, и вскоре небо зажужжало. К мосту снова летели камикадзе. Ещё полчаса дроны работали по пролётам моста, пытаясь залететь в щель. Спрут достал из рюкзака сапёрную лопатку и в перерывах между ударами пытался выкопать лисью нору, но штык лопатки уходил сантиметров на десять в землю и упирался в бетонную плиту. Укрыться было негде.

Потом удары камикадзе вновь прекратились, и было слышно только, как что-то громыхает на северном фланге Авдеевки, где штурмовали террикон другие части и соединения.

Спрут подумал о жене, попытался представить, что она сейчас делает.

Три месяца назад в свой крайний отпуск он привёз ей из Донецка огромного рыжего кота. Этот кот прибился к ним в Минеральном, где они копали траншеи второй линии обороны. Спрут приютил его и, когда подошла очередь ехать в отпуск, взял кота с собой. Жена отмыла кота от грязи и блох, отвезла к ветеринару, вылечила от всех возможных кошачьих болезней, откормила. «Он похож на тебя», – сказала она Спруту с улыбкой. «Такой же добрый?» – «Нет, такой же наглый. Когда ты уедешь, я буду гладить его и вспоминать о тебе».

Спрут лежал под мостом, на него летело всё железо в мире, а он думал о жене, о коте, и горло сводило от подкатывающих рыданий, от разрывающей сердце любви, от неодолимого желания заорать, завыть, от желания жить и невозможности выжить в этом аду.

К вечеру закончилась вода и с новой силой обрушилась жажда, словно и не уходила никуда, а только выжидала в сторонке. У Лапки в рюкзаке тоже была вода, но сколько Спрут не откапывал разбитый блиндаж, он так и не нашёл рюкзак командира. Зато нашёл бутылку с хохлячьей водой.

– Будем пить? – недоверчиво спросил у Лапки.

– Думаешь, отравлена?

– Чёрт знает.

– Ну, вариантов всё равно нет.

Пить вновь хотелось сильнее, чем жить, и они открыли оставленную противником воду. Вода оказалась самой обычной, без вкуса и без запаха.

Когда стемнело, обстрел прекратился. Резко и вдруг похолодало. Флисовая кофта, в которой было так жарко днём, совершенно не грела ночью. В конце октября температура по ночам падала до трёх – пяти градусов тепла, и Спрут почувствовал, что начинает замерзать без движения.

– Не нравится мне эта тишина, – сказал Лапка. – Помоги мне подползти к рации, а сам давай к Бизону. У него должен быть тепляк. Чую, ночка весёлой будет…

Лапка оказался прав. К часу ночи противник попытался штурмануть мост и отправил группу из шести бойцов. Передвижение засекла наша птица, Поляк сообщил об этом по рации, и штурмовиков отогнали стрелкотнёй. Видимо, у них не было приказа упираться, попытка штурма была вялой, ленивой, и хохлы откатились назад после первых же очередей в свою сторону. По мосту опять начал работать танк, но уже не так смело, как днём, и не так результативно. Залп из пушки был хорошо виден с ночной птицы, поэтому танк делал два выстрела и тут же откатывался в норку. Снаряды ложились рядом с мостом, но ни один не попал в пролёт.

К утру Спрут полностью окоченел. Онемела раненая нога, он с трудом шевелил ей. Бойцы пытались спать по очереди, двойками, тесно прижавшись друг к другу, стараясь согреть товарища и согреться самому, но от холода зуб на зуб не попадал. Заснуть было невозможно. Спрут проваливался изредка в короткую, как вспышка, полудрёму, но вскоре просыпался. Бетонные плиты, присыпанные тонким слоем земли, высасывали из тела тепло. Даже жажда на время отступила.

Спрут знал, что новый день не принесёт ничего хорошего, но восхода солнца ждал, как влюблённый поэт ждёт опаздывающую на свидание подругу.

Утром на землю упал густой туман. Сплошное молоко – в пяти метрах было ничего не видно. Значит, на небе не было глаз. И можно было не бояться камикадзе. Спрут, дрожа от холода, оставил Бизона, Тихого и Малыша, подволакивая раненую ногу, перебежал дорогу и нырнул к разбитому блиндажу. Лапка лежал там же, где он его оставил. Рация села, и он не знал обстановки. Запасная батарея к рации осталась в рюкзаке.

– Что делать будем? – спросил Спрут.

– Снимать штаны и бегать. Приказа на отход не было.

– Нас точно кончат сегодня.

– Очень может быть.

Внезапно послышались шаги с левой стороны пролёта и раздался незнакомый голос:

– Мужики, вы живы там? Это 1487-й. Лапка здесь?

– Здесь, – крикнул Лапка и улыбнулся Спруту: – Свои.

Под пролёт моста заливалась новая группа.

– Я – Карел. Поляк на усиление нас прислал. Раненых сказали на Дозор отправить. Вы там как, ходячие?

– Двое ходячих, я – под вопросом, – ответил Лапка.

– Тащить тебя некому, брат. Эвакогруппы не будет. Не сегодня, по крайней мере. У нас задача остаться здесь.

– Мы с Малышом тебя потащим, – сказал Спрут и снова удивился сам себе, твёрдо зная, что ещё секунду назад не собирался этого говорить.

– Надо же, – куда-то в сторону произнёс Лапка, – не обманул Поляк.

– Тогда в темпе, – сказал Карел, курносый бородатый мужик с круглым лицом. – У вас полчаса, потом туман уйдёт.

Позвали Малыша, он также приковылял под пролёт. Малыш был крупным мужиком с сильными, бугристыми руками. Спрут и сам был не маленькой комплекции. А Лапка наоборот был щуплый и жилистый. Должны были дотащить.

– Лёня, ты здесь? – раздался знакомый голос.

Это был Данька с кричащим позывным Ниндзя, лучший друг Спрута.

– Я здесь, брат, – ответил Спрут и нашёл глазами друга.

Ниндзя стоял свеженький, тяжело дышащий, но он был ещё из той, прежней жизни, которая закончилась для Спрута сутки назад с первым танковым выстрелом. Глаза его ещё не ввалились в глазницы от страха, он ещё не прошёл того, что уже прошёл Спрут.

– Как тут обстановка?

– Не прячься у края, лезь в серединку, береги воду.

– Да ладно, прорвёмся.

– Береги себя, Даня!

Он не знал, что ещё сказать другу. Да ничего и не надо было больше говорить.

Данька посмотрел Спруту в глаза и не узнал его.

– Хреново выглядишь…

– Я знаю.

– Хорош трындеть… Время, время, поцики…

Когда трое бойцов вылезли из-под пролёта и подняли Лапку на ноги, положив его руки себе на плечи, Спрут совершенно ясно понял, что они не дотащат командира. Сам он еле шевелил раненой ногой и не чувствовал её. Судя по всему, осколок задел кость.

Лапка, казалось, понял, о чём думает Спрут, и произнёс:

– Пойдём вдоль дороги, там тропинка удобнее. Через Туманы не пойдём, так ближе.

Да, так было ближе, но и опаснее. Тропинка простреливалась из пулемёта со стороны второго моста. До хохлов было метров семьдесят, не больше, и, как только туман рассеется, они станут отличной мишенью для пулемётчика. Но выбора не было. Идти через Туманы просто не хватит сил, а по прямой от моста до Дозора метров четыреста. Можно попытаться.

Спрут и Малыш обхватили Лапку с двух сторон, Малыш взял в свободную руку автомат командира, и они потихоньку, не торопясь и не делая резких движений, начали свой путь. Уже через двадцать метров Спрут понял, что не дойдёт. На левую ногу было не встать. Каждый шаг отдавался во всём теле разрядом тока, прошибало от пяток и до макушки.

– Погодите…

Не отпуская командира, левой рукой Спрут открыл аптечку и достал ампулу с промедолом. Наркотик он берёг на крайний случай, и такой случай настал.

– Совсем дерьмово? – спросил Малыш

– Не дойду. Током бьёт.

– Значит, нерв перебит.

После укола по телу прошла мягкая ледяная волна.

– Двигаем.

Они проходили метров тридцать-сорок и делали остановку, чтобы перевести дыхание. Если ночью Спрут мечтал о первых солнечных лучах, то сейчас молил небеса, чтобы время остановилось и солнце не всходило еще хотя бы полчасика. Но туман уже рассеивался. Они не думали о возможных минах, просто шли на автопилоте, через не могу и тащили раненого командира. Лапка передвигал ногами, помогая парням как мог, но легче не становилось. Силы таяли с каждым шагом, с каждым вздохом.

Первая мина упала в пяти метрах справа. Лапка вдруг стал тяжёлый, начал заваливаться вперёд и потянул Спрута за собой.

– Ты жив? – заорал Спрут.

– Я норм, – выдохнул Лапка.

Рядом лежал Малыш, уткнувшись лицом в мокрую, росистую траву.

– Малыш, Малыш, вставай, – затормошил Спрут бойца.

Но Малыш не отвечал и не шевелился. Спрут с трудом перевернул товарища и споткнулся о его стеклянный взгляд. С правой стороны виска, аккурат под срез шлема, кровило маленькое отверстие.

– Чего вы там? – прохрипел Лапка.

– Малыш «двести».

И то ли от действия наркотика, то ли от безвыходности Спрутом овладела ярость.

– Чтоб вы сдохли, твари… – заорал он в сырой донецкий воздух.

А потом начал действовать. Сначала сбросил свой бронежилет. Потом раздел Лапку. Перекинул через шею три ствола. Присел на одно колено.

В это время в десяти метрах прямо по тропинке раздался взрыв – прилетела вторая «полька». Миномётчик взял поправку – именно в этой точке они должны были оказаться, если бы Малыша не убило и они продолжили движение.

Спрут подлез под левую руку командира, напрягся изо всех сил и одним рывком взвалил его на спину. Привязанный к нагрудному карману кителя, ему в лицо ударил плюшевый брелок – кроличья лапка.

– Так вот, значит, какой ты…

Пошатываясь, поднялся на ноги и медленно двинулся в сторону Дозоров. Нога тупо болела, но уже не било током при ходьбе, промедол начинал действовать. Спрут это почувствовал ещё и по тому, что мир поплыл перед глазами и очень сильно захотелось спать. Третья мина взорвалась рядом с Малышом, когда Спрут уже отошёл от точки метров на двадцать.

Он шёл в одном темпе, не торопился, но и не останавливался. Дышал часто и зло, выдыхая углекислый газ вместе со слюной, не расходуя силы на то, чтобы сплюнуть. Спрут не был бессмертным и не верил в своё бессмертие – он просто дошёл до крайних пределов человеческих возможностей, когда есть только путь, только необходимость идти вперёд, а окружающего мира не существует вовсе. Убьют так убьют. Будь что будет. Главное, идти вперёд, не упасть, не оступиться. И Спрут шёл вперёд.

Он не помнил, как рвались мины справа и слева, не помнил, как дошёл до Дозора. Он не видел, что от моста ему навстречу выбежали двое бойцов и приняли Лапку в свои руки. Только внезапно почувствовал облегчение во всём теле, будто гору с плеч сняли. Он не помнил, как зашёл под мост и упал рядом с ящиками от мин. И уж точно не слышал, как над ним колдовал медик, как спустился Поляк со своего энпэ. Спрут не знал, что спас Лапке жизнь: у того была тяжелейшая контузия и отбиты внутренние органы, до вечера под мостом он бы не дотянул.

– Этот тебя вытащил? – спросил Поляк у Лапки.

Лапка не мог говорить и только кивнул.

– Спрут? Это он?

Лапка кивнул ещё раз.

– Ничего такой сапёр, с яйцами, – цокнул языком Поляк.

Спрут этого не слышал, потому что спал глубоким сном. И только побелевшие за ночь, словно присыпанные мукой, ресницы мелко дрожали во сне.

 

На вечерней поверке Гувер приказал всем сбрить бороды.

Приказ был встречен угрюмым молчанием.

На самом деле, ротному было плевать, носят его бойцы бороду или нет, но звериным чутьём командира он уловил, как изменился воздух в подвале. Бойцы перестали играть в карты и смотреть телевизор по вечерам, располага больше не взрывалась от внезапного хохота, улетучилось ровное, как тихий свет подвальной лампочки, спокойствие людей, которыми он командовал. Бойцы ещё не огрызались, но электричество копилось в воздухе. Можно было оставить всё как есть, а можно было закрутить гайки, задавить бунт в зародыше. Гувер был не из тех, кто пускает всё на самотёк. Он знал, как командовать ротой, чтобы бойцы, не задумываясь, выполняли его приказы. А ещё он знал, что дисциплина в армии начинается с внешнего вида и порядка в казарме.

Всё началось с утра. Гувер зашёл в курилку после подъёма, на скамейке уже сидели два бойца, Вожак и Спрут. Спрут два дня как вышел из-под мостов, и ему было физически тяжело подниматься, но и Вожак даже не дёрнулся при виде командира. Гувер это отметил.

– Здорово, Кирюха, – обратился Гувер к Вожаку с хитрым прищуром.

– Здрасьте, – ответил Вожак.

Это был перебор.

– Забор покрасьте! – сказал Гувер. – У тебя всё нормально, боец?

И только после этих слов Вожак оторвал задницу от скамейки.

– Виноват, товарищ майор… Не проснулся ещё.

– Ты быстрее просыпайся в следующий раз. А то ведь можно и вспышку про…ть.

Рота разбалтывалась. Это можно было объяснить – начались штурмы, пошли первые серьёзные потери, задачи стали взрослые, какие только и бывают на войне. Нависшая угроза смерти, когда утром ты не знаешь, чем для тебя закончится день и закончится ли он вообще, размывала почву под ногами. Жажда жизни становилась сильнее приказа. Этого Гувер допустить не мог, не имел права. Поэтому – сбрить бороды, постирать форму, навести порядок в расположении роты.

Тяжелее всего с бородой расставался Калина. Калина был огромным русским мужиком двух метров роста, исполнял обязанности старшины роты, и старшины заботливее, пожалуй, не было во всей российской армии. В роте не было перебоев с продуктами и водой, с вещевым довольствием, боеприпасов и мин всегда хватало для работы. Всем вещам, приходившим по гуманитарке, Калина вёл строгий учёт: каждый носок был посчитан и лежал на своём месте. Он знал, как списать потерянные подсумки и старые, тяжёлые, никому не нужные бронежилеты «Модуль», выданные бойцам ещё дома, при формировании полка. Он был идеальным старшиной и добрейшей души человеком. Тот самый русский богатырь, который может убить с одного удара, но на деле и мухи никогда не обидит, а только отгонит её своей огромной ладонью, если муха начнёт жужжать уж слишком назойливо.

Как старшина, он имел некоторые привилегии, послабления от командира, поэтому думал, что приказ его не коснётся. Но Гувер был настроен серьёзно. Уже на следующий день с самого утра в каптёрке раздался мат. Калина вышел из каптёрки красный, взбешённый, взял умывальные принадлежности и направился к раковине.

Без бороды он помолодел лет на десять, стал похож на вратаря студенческой команды по футболу.

– Вот зачем он так? – сокрушался Калина в курилке. – Я ведь и просил, и объяснял – ни в какую, упёрся, как баран.

– Кроет командира последнее время, – ответил Инженер.

– Всех кроет. Думаешь, меня не кроет? Может, мне стихи начать писать? – усмехнулся и машинально, по привычке погладил уже не существующую бороду. – Вон Вожак пишет чего-то, стишата какие-то, и его не кроет.

– Его тоже кроет, – ответил Инженер.

– Устал я, Макс, смертельно устал. Ничего больше не хочу.

– Даже домой?

– Даже домой… К дочке хочу.

– А дочка где?

– Дочка на кладбище. Шесть лет уже как. Пятнадцать ей было.

– Прости, я не знал.

– Да всё нормально, я уже давно могу с этим жить. Тошненько, но могу. Это сначала было невыносимо, словно из тебя внутренности вынули. А потом всё легче, легче… Сначала она снилась мне, всегда маленькой, лет трёх-четырёх, лапуля такая, несмышлёныш, – Калина заулыбался. – А потом и сниться перестала. А сейчас я лицо её начал забывать, представляешь. С усилием вспоминаю, глаза до боли надо зажмурить, чтобы лицо её вспомнить. Понимаешь меня?

– Домой тебе надо, Калина, в отпуск. Отдохнуть немного.

– Да уж, какой тут отдых…

Отпуска отменили три недели назад, как всегда, на неопределённый срок. Хотя всем было понятно, что пока мы не возьмём Авдеевку – никто в отпуск не пойдёт. Можно было возмущаться до хрипоты, но изменить ничего было нельзя. В штабе корпуса никого не волновала законность такого приказа. В штабе корпуса нужны были люди для штурма. Вот и всё.

Ковыляя, как подранок, в курилку протиснулся Спрут, сел на лавочку, неторопливо закурил.

– Я думал, тебя в Россию отправят, – повернулся к нему Калина.

Спрут глубоко затянулся, прищурился с хитрецой и ответил:

– Я тоже так думал.

– А чего в травме сказали?

– Да ничего, раны обработали, перевязали, сказали, что жизненно важные органы не задеты, и отправили в роту восстанавливаться.

– Форму-сто дали?

– Форму-сто дали.

Форма-сто была самой ценной бумажкой при ранении: на основании этой справки происходило оформление денежных выплат.

– Три ляма заработал уже, нормально, – улыбнулся Инженер.

– Машину новую куплю, наверное.

– Только «китайца» не бери, надо приличное чего-нибудь.

– Приличное за три ляма не купишь…

– Тоже верно.

– А тебе как два ранения посчитали или…

– Или.

– Вот жмоты! – цокнул языком Инженер.

– Калина… Давно хотел тебе сказать… – начал Спрут.

– Чего?

– Тебе очень шла борода!

– Падла ты, – улыбнулся старшина.

Спрут и Инженер, довольные, засмеялись.

– Что за шум, а драки нет? – в курилку ворвался Падрэ.

Падрэ был помощником Калины, вёл учёт продуктов и гуманитарки. Невысокого роста, плотный, даже слегка полноватый, как медвежонок. Ротный в порыве благодушия звал его не Падрэ, а Панда. Падрэ это не нравилось, но ротному возражать –  себе дороже. До вчерашнего дня Падрэ носил аккуратные усы героя-любовника, а сейчас стоял гладко выбритый и оттого смешной, словно лишившийся враз своей пошловатой изюминки.

Калина, Спрут и Инженер, увидев его гладко выбритую физиономию, захохотали уже втроём.

– Ой-ой-ой, – скривился Падрэ, – кто бы ржал.

– Братан, как ты теперь жену ублажать будешь? Самый главный атрибут – как корова языком слизала, – спросил сквозь смех Спрут.

– Самый главный атрибут – всегда при мне, – ответил Падрэ, приоткрыл рот и быстро-быстро зашевелил языком сверху вниз.

– Тьфу на вас, развратники, – Калина поднялся и, продолжая смеяться, вышел из курилки.

Весь день Калина мотался по делам. Сначала отвёз в штаб уточнённое штатное расписание, потом с Камазом поехали в РМТО за бензином. Рота материального обеспечения находилась глубоко в тылу, за сорок километров от Донецка. Уже в Макеевке было не слышно выходов арты, а отъехав от Донецка, вообще можно было подумать, что никакой войны и в помине нет.

Камаз, водитель «Урала», толстый и неразговорчивый мужик, смотрел на дорогу. Калина сидел рядом и глядел на лесополосы вдоль обочин, на проплывающие мимо терриконы, на молодых и не очень молодых женщин, ждущих автобуса на остановках, и думал о том, что этот край, напитанный смертью, углём и горячим железом, никогда не станет ему родным. Всё здесь какое-то не своё, чужое, глядящее на тебя с недоверием. И вместе с тем отчётливо понимал, что готов умереть за этот край и за этих людей, потому что Родина назвала их своими. А станут ли они по-настоящему своими, покажет время. Но даже самому себе он боялся признаться, что ненавидит и одновременно любит эти терриконы, эту жирную угольную землю, эти акации в лесополках и это южнорусское буйство красок. Жутко тоскует по своей спокойной северной природе, по берёзам и вековым елям, по глубоким холодным северным рекам… Но и Донбасс уже проник ему глубоко под кожу, словно пролитая в эту землю кровь сделала её своей. Ну, а как по-другому?

В роту Калина вернулся под вечер, уставший, голодный, но довольный. Удалось выбить в РМТО сухие пайки и бочку соляры. Он спустился в подвал и вдруг сразу почувствовал, что изменился воздух. Даже втянул его ноздрями для надёжности, проверяя, не подвело ли его чутьё?

Чутьё не подвело. Пахло бедой.

В курилке сидели Вожак, Спрут, Шукай, Инженер и Штурман. Парни курили молча, каждый глядел в одну точку.

– Кто? – спросил Калина.

Спрут поднял на старшину мокрые глаза.

– Ниндзя, – ответил и укусил кулак, чтобы не разреветься.

 

[1] «У меня есть только сейчас» // Литературная газета. № 38 (7002). 2025. 28 сентября.