№7.2025. Лариса Абдуллина. Терентьевна

Перевод с башкирского языка Сарии Ишемгуловой

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой...

Утренник, посвященный Дню защитника Отечества, затянулся. Мадина выступала одной из самых последних, и под конец песню дружно подхватила вся группа детского сада. Пока я снимала на камеру телефона вокальный дебют дочки и мечтала, как порадуется этому видео ее отец, время пролетело слишком быстро, о чем красноречиво сообщали стрелки на часах, а опаздывать в суд нельзя… Я обняла мою юную артистку, пообещала, что скоро заберу, и побежала. По закону подлости, когда очень торопишься, кажется, все против тебя. Такси долго не было, а на дорогах – пробки...

*  *  *

В госпиталь я приезжаю, как на работу, уже в третий раз. Раненых не перечесть – палаты и коридоры переполнены. Чтобы помочь всем, не хватает ни рук, ни лекарств. Здесь с нетерпением ждут гуманитарный конвой из Башкортостана. Помощь приходит, но все, что привозят, заканчивается слишком быстро. Кажется, и сам госпитальный воздух переполнен – болью и не смолкающими ни днем ни ночью стонами тяжелораненых. Многие мечутся в бреду. Некоторые еще совсем молоденькие. Кто руку потерял, кто ногу, кому осколком снаряда разорвало щеку. Но держатся, крепятся: «Коли цел живот, выживем!» – говорят. А я смотрю и думаю: вдруг и мой Мурат вот так лежит где-то, ждет помощи? Что бы ни случилось, я его обязательно найду, увезу домой.

С надеждой хоть что-то узнать о судьбе мужа пристаю с расспросами к бойцам ЧВК. Кажется, они что-то знают, но ничего толком не говорят, мнутся, темнят – то ли запрещено им выдавать информацию, то ли боятся сболтнуть лишнее?

Однажды боец с позывным «Старый» не выдержал, сказал сурово:

– Хватит, сестра, не ищи. Пропал твой муж, смирись. Возле Соледара много наших полегло. Всех с землей сравняли. Сама знаешь, какая у нас «категория».

“Старый” ранен в ногу. Я меняю повязку и, сдерживая слезы, говорю:

– Тело же должно быть. Хотя бы жетон. Не может же совсем ничего от человека не остаться. Все, кто с ним в одном бою были, нашлись. Один раненый полгода лежал в беспамятстве. Значит, есть надежда!

– Эх, сестра, сестра! – тяжко вздыхает старый воин. – Что тебе сказать? Куда подальше пошлю, не поймешь... У войны свои законы: там твое «должно быть» не работает. Видел я мужа твоего. Мы с ним из одной тюрьмы воевать отправились. А что пережили – не то что бабе, не всякому мужику расскажешь. Здесь, милая, оружие совсем не то что в Великую Отечественную, оно другое, пострашнее будет.

Я не сдаюсь:

– Что хочешь говори, хоть ругай распоследними словами, а я воинам нашим благодарна. И Мурата своего я все равно найду. Во имя наших детей!

Раненый в ответ только рукой махнул:

– Ищи! Кто против-то? Иди! Иди! Ищи!

Слова прозвучали хлестко, грубо, но не до обиды мне было, главное – “Старый” видел моего мужа живым, и от этой мысли на душе стало легче. Значит, надо продолжать поиски. Нельзя допустить, чтобы огонек надежды угас. Как говорит Терентьевна, я ведь сама – Надежда! Да и кто знает, может, старый вагнеровец еще что вспомнит, расскажет...

Предупредила старшую медсестру и собралась в дорогу, в сторону Соледара. Хотя это сказать легко – собралась. Здесь нельзя просто так отправиться, куда и когда захочешь. Здесь я иногда ощущаю себя внутри фильма о Судном дне. Днем и ночью не умолкают звуки войны. Но привыкаешь и к этому. Я познакомилась с местными. Стала для них своим человеком. Все-таки второй год мыкаюсь тут в поисках мужа. Побывала в Ростове-на-Дону, во всех пунктах, где лежали мертвые. Своего Мурата пока так и не нашла…

Я душой прикипела к местным русским женщинам. Очень похожи они на тех щедрых и добрых тетушек, которых я помню со времен детства, когда мы с мамой ходили по ее работе «на ревизию», часто бывали в деревне Красный луч Давлекановского района, где местные женщины встречали меня, маленькую, как большого уважаемого гостя, а добрейшая баба Клава говорила моей матери: «Вот не зря ты, Гульгина, дочь Надеждой назвала. Она, как и ты, будет помогать всем людям независимо от их национальности. Вот что бы мы без тебя делали? Весь район, почитай, благодаря тебе паспортами обзавелся. Храни тебя Господь!» Русские Луганска мне казались родственниками бабы Клавы. Они относились ко мне как к близкой родственнице, помогали в моих поисках. И все это время меня не покидало чувство, будто общение с местными жителями – это некое продолжение моего детства.

Сбылись слова бабы Клавы: я помогаю людям. Помогаю медикам из Башкортостана регистрировать местных жителей в счет обязательного медицинского страхования, поражаюсь, как они жили тут безо всякой врачебной помощи. И тут же сама себе отвечаю: а куда им было обращаться, когда амбулатории, больницы закрыты? Лечились сами, как могли. А если болезнь оказывалась сильнее, уходили в мир иной… Вот тебе и двадцать первый век.

Едем в сторону Соледара. От дороги осталось одно название. По пути встречаются деревни. Всматриваюсь, вслушиваюсь, жду: вдруг хоть какое-то слово, хоть какой-то знак, весточка о муже? Терентьевна говорила: верить надо, тогда откроется истина. Верю.

Кажется, вопреки войне наступила весна. Земля обожжена взрывами, но вот уже люди копаются на своих участках, как в мирное время что-то сажают в черную, оживающую после зимы почву. Я вижу женщин, и мне кажется, будто они восстают, выходят из убежищ, как из-под земли. Тихонько радуюсь.

Вот мощная, как атомный ледокол, старуха вышла из стылого подвала на весенний теплый свет, по-хозяйски оглядела свою землю и… начала сеять. Я изумленно смотрела, как она разбрасывает семена, как спокойно шагает, словно не замечая шума войны, и такая до боли знакомая стать у этой седой женщины, не походка, а былинная поступь, богатырская, величественная.

У меня перехватило дыхание. Даже в самой темной ночи я бы узнала ее. Терентьевна... Терентьевна! Ты ли это?! Я застыла – ни слов, ни слез… Но вот уже слезы хлынули градом, а следом и слова... Мои спутники в недоумении смотрели, как я, широко раскинув руки, с криком «Терентьевна! Терентьевна!» бросилась к луганской сеятельнице.

*  *  *

Пока я кое-как добралась через пробки и, спотыкаясь, вбежала в здание суда Советского района, заседание уже началось, и дорогу мне преградил охранник. Я возмутилась: «Как это нельзя пройти в зал суда?!» Тысячи мыслей разом пронеслись в голове – и главная: неужели приговор уже вынесли?!

– Вы должны пропустить меня! Я его жена, у нас есть дети! – закричала я, но страж порядка строго осадил:

– Не надо было опаздывать!

Как только он отошел в сторону, я бросилась в дверь, как на амбразуру:

– Товарищ судья! Меня не пускают, а здесь мой муж! Пустите меня, пожалуйста! – Все присутствующие в зале суда разом обернулись, а я увидела своего мужа в железной клетке, голова моя закружилась, ноги подкосились, так что я едва не упала, но тут двое охранников подхватили меня под руки и потащили прочь, а в спину ударил суровый голос:

– Сумасшедшая! К мужу за решетку захотелось? Это можно устроить!

Слова прилетели как камень. Я совсем упала духом и не знала, что делать дальше.

– Ладно. Сажайте и меня. Что вы еще можете? – с горечью проговорила я на родном.

Один из охранников понял мой язык:

– Апай, пожалуйста, помолчите! Забыли, что ли, где находитесь? И ваш муж ведь бывший сотрудник полиции. Вы или уходите, или ждите молча! – отчитал он меня, как школьницу.

Слезы подступили к горлу, и я, всхлипывая, пыталась их удержать, но меня уже била нервная дрожь. И в этот момент кто-то взял меня за локоть и настойчиво потянул в сторону, подальше от разозленной охраны. Огромная старуха с длинной шваброй в руках затащила меня в длинный коридор, загудела чуть ли не басом:

– Ты что, с ума сошла, дуреха?! Влетела в зал суда, шум подняла! Кто так делает? Ну-ка успокойся, а то тебя быстро выведут. – Грозный голос уборщицы смягчился, она сочувственно покачала большой головой с гладко зачесанными волосами:

– Опоздала ты, милая, ох как опоздала!

– Опоздала, – соглашаюсь я, – но могли бы и пропустить! И вообще, муж ни в чем не виноват! Начальник заставил его подпись поставить! Его предали, понимаете?! – Мне почему-то важно донести правду до этой грозной седой старухи, неожиданно пришедшей мне на помощь.

– Послушай меня, – говорит она. – Сейчас его выведут из зала суда. Ты на своем языке ему шепни, чтобы попросился в туалет. И не хнычь! Тебя как звать-то? – Старуха легко похлопала меня по спине, словно обиженного ребенка. И от этой немудреной ласки, от давно забытого ощущения заботы слезы снова подступили к глазам, но я постаралась взять себя в руки – у меня появился шанс хоть парой слов обменяться с мужем, – и, когда я заговорила, голос почти не дрожал:

– Надя. Надежда меня зовут.

– А я решила, что ты не русская. Ладно, кем бы ты, Надежда, ни была, давай-ка не реви. Конец света, слава Богу, не случился. Зови меня Терентьевной.

– Да, башкирка я, башкирка, – поспешила я объяснить. – Меня мама тяжело рожала, акушерка чудом спасла и роженицу, и младенца, а звали врача Надежда, и мне дали имя в честь спасительницы.

– Имя это сильное, Надежда, а время нынче непростое, так что ты, как говорится, держи хвост пистолетом, Надюха, – улыбнулась Терентьевна.

Дверь зала суда раскрылась, и я увидела своего мужа: руки в наручниках за спиной, голова опущена. «Отпустите! Он не виноват!» – чуть было опять не закричала, но вспомнила совет моей нечаянной доброжелательницы и заговорила как можно спокойнее на башкирском:

– Мурат, Мурат, попроси, чтобы тебя отвели в туалет, прямо сейчас, давай, родной, поспеши!

Муж что-то сказал сотруднику полиции, и тот повел его по коридору.

Терентьевна взглядом и кивком головы велела мне идти в противоположную сторону. Я попыталась возразить, ведь мужа увели совсем не туда, но старуха в ответ строго зыркнула и прижала палец к губам. Она грузно шагала по узким коридорам суда, как атомный ледокол во льдах, и я почувствовала себя увереннее за ее широкой спиной. Так мы миновали переход за переходом и оказались как будто в другом здании.

– Вон туалет мужской. Муж твой должен быть там. Оттуда никуда не убежать, все закрыто, так что его ждут снаружи. Иди давай. Да беги уже! – Она слегка подтолкнула меня в спину.

Ботинки мужа, видневшиеся из-под двери, я узнала сразу. И одновременно поняла, что самообладание вернулось ко мне, я тихо позвала:

– Мурат! Мурат!

– Надя! Ты здесь? Наденька, прости меня! Нет на мне никакой вины! Пожалуйста, прости! Я напишу в Евросуд, все образуется, ты только не переживай, ладно? Все будет хорошо! – Мурат обнимает меня, я глажу его по лицу, по волосам, целую в глаза, в губы. Он не дает мне сказать ни слова, целует, прижимает к себе, пощупывает груди...

За дверью загремел ехидный голос конвоира:

– Эй, вы что там, ребенка задумали делать? Хисматуллин, все, на выход!

– Каким бы ни был приговор, ты жди меня, Наденька, я люблю тебя! – зашептал Мурат. – Я еще не знаю, куда меня отправят, ты потом сходишь в районный суд, там сообщат. – Он хотел успокоить, но его слова встревожили меня еще больше.

– Как это, куда отправят, Мурат?! Разве тебя не отпускают?

И вот я бегу обратно туда, откуда мы с Терентьевной пришли, на поворотах врезаюсь в идущих мне навстречу, у кого-то нечаянно выбила из рук кипу бумаг – они полетели в разные стороны, как стая испуганных белых птиц. Извиняюсь и бегу дальше. Врываюсь в тот самый первый коридор и вижу Терентьевну. Как ни в чем не бывало старуха моет полы. Задыхаясь, подбегаю к ней, что-то говорю, но она не понимает, похоже, и не хочет ничего понимать, но, наконец, прекращает свое занятие, волоча за собой швабру, отводит меня в сторону:

– Сейчас объявят приговор. Можешь войти в зал суда, послушать.

– Муж сказал, я могу узнать у судьи, куда его отправят! Неужели его посадят?! – почти кричу я. – Мне надо было попасть туда раньше! Его избили, подставили, заставили подписать! А он не сумел себя защитить! Ну, почему же он не подумал о нас?! – Кажется, я смотрю на эту странную богатырскую старуху так, как будто от ее решения зависит сейчас моя судьба.

– Не беги впереди паровоза! – изрекает невозмутимая Терентьевна. – Подождем. Ты в Бога веришь? Читай молитвы, какие знаешь, – и, подхватив ведро с грязной водой, скрывается в каком-то темном закутке.

Вскоре Мурата вывели из зала суда, посадили в машину с зарешеченными окнами. Никто ничего и не думал мне объяснять, а у меня едва хватало сил, чтобы просто держаться на ногах. Я села на ступеньку лестницы и заплакала. В дверях показалась Терентьевна.

– Что ты сидишь тут? Иди домой! Говорила, что дети есть, – голос старухи звучал строго.

– А вам-то какое дело?! – выкрикнула я в сердцах. – Вы тоже знали, что его посадят? Мужа моего приговорили к семи годам!

Женщина-ледокол неспешно спустилась с лестницы, сказала, как команду отдала:

– Идем, я тут живу недалеко. Чаю попьешь. Не будет того, чего не пожелает Господь. Успокойся. – И двинулась, не дожидаясь.

– Вы понимаете, что моего мужа посадили в тюрьму?! А вы мне предлагаете успокоиться! И еще с таким равнодушием! – возмущенно закричала я в спину старухи, а сама зачем-то пошла за ней.

– Чего только не бывает в этой жизни, Надюша! Самое главное – муж у тебя живой. Я всю жизнь работала в суде машинисткой. Сейчас на пенсии, но по-прежнему вот среди людей кручусь. Какие только судьбы не видела! Бывает намного хуже, чем у тебя, – на этих словах Терентьевна открыла дверь подъезда старой хрущевской пятиэтажки и пропустила меня вперед.

Квартира оказалась уютной. Вышитые покрывала, накидки на подушках, старинный сундук. В красном углу передней комнаты – икона. На эту икону Терентьевна сразу, как вошла, перекрестилась: «Благодарю тебя, Господи! На своих ногах из дома вышла, на своих ногах домой вернулась, в добром здравии. Благодарю, Отче!» Ну прямо как моя наняйка, она тоже молитву повторяла и перед тем как выйти из дома, и когда заходила. Терентьевна еще тихо шептала православные молитвы, и я в этот момент словно в храме оказалась – даже о семилетнем приговоре на миг забыла. Но тревожные мысли тут же снова нахлынули:

– Говорила мне бабушка, високосный год тяжелым бывает. Вот и для меня начался с беды, – вздохнула я.

– Ты, Наденька, так не убивайся. Говорю тебе, главное – муж твой жив. Вот сообщит тебе, куда его определили, так ты сразу и поедешь к нему. Иди умойся, а я тебе пока чаю налью, целебного, на травах, – неожиданно ласково заговорила Терентьевна, ловко управляясь на кухне.

Увидев в зеркале ванной свое лицо, я ужаснулась: глаза, щеки, даже нос – все в потеках черной туши. Умылась с мылом и как будто часть груза с души сняла, словно черные мысли тоже смыло чистой водой. Но, увы, чувство легкости длилось недолго.

– Что ты тут делаешь? – спросила я свое растерянное отражение. – Какая-то старуха позвала за собой, а ты тут же и повелась?

– Терентьевна, пойду я, – сказала вслух. – Я должна что-то придумать. Дочку из садика надо забрать, сына из школы встретить – некогда чаи распивать.

– Ты сначала успокойся, милая. Что случилось, то случилось. – Старуха плеснула в большую ложку какую-то жидкость из бутылки. – На-ка вот, выпей, полегчает, отпустит. Когда тебе детей забирать? Рано еще – и двенадцати нет. Полежи, отдохни.

– Кто вы такая? – заявила я, с опаской глядя на зелье. – Вы заколдовать меня решили? С какой стати я должна это пить? Может, вы заодно с теми, кто моего мужа за решетку упек?! – я уже кричу от вспыхнувшей бессильной ярости и готова бежать из этой «западни».

– Стой, дуреха! – рявкнула Терентьевна, но тут же снова смягчилась: – Нельзя тебе в таком состоянии к детям. – И с видимым удовольствием сама сглотнула содержимое ложки. – Ну, да ладно, хочешь – беги. – И тут же без перерыва вдруг продолжила изменившимся хрипловатым голосом:

– Мою дочь тоже Надей звали. Погибла она. Вот смотрю на тебя – простая ты, ломишься напрямую, душа настежь. А я тебе, дурехе, помочь хочу, потому и домой привела. Что ты теперь будешь делать? Ты крепко головой подумай, как ты к детям явишься, вся в слезах да соплях? Я бы на твоем месте взяла себя в руки да о подработке задумалась, – с этими словами Терентьевна распахнула входную дверь. – Иди! Не держу!

Но ярость моя уже схлынула, вернулась способность рассуждать здраво, я молча села за стол, взяла чашку, отхлебнула горький, с густым травяным духом чай. Терентьевна тем временем закрыла входную дверь, но запирать не стала.

– Есть хочешь? Борщ? Бишбармак? – старуха отворила дверцу «хрущевского холодильника» под окном кухни. В нише стояли, как в деревенском подполье, банки с заготовками.

– Огурец соленый съела бы, – пробормотала я смущенно.

– Будет тебе, Надя, жертву из себя строить, – проворчала старуха, доставая банку с огурцами. – Ты в окошко-то глянь – вон сколько народу ходит в миллионном городе, и у каждого – свое горе. И никто с собой плакат не носит, мол, посмотрите, люди добрые, какие у меня в жизни тяготы. А ведь ни одного не найдешь в этой толпе совсем безбедного. Вон, смотри, – старуха кивает на фотографии в рамках: – Дети мои там. Из Украины мы. Много лет тут живем, давным-давно обжились, а дети выросли и уехали туда, работу там нашли, семьями обзавелись. А потом случился 2014 год. С тех пор нет мне покоя, Надя, сама знаешь, что в тех краях творится – война идет, жестокая война...

Тяжело вздохнув, старуха замолчала.

– Какая война, Терентьевна? О чем ты? Если бы война, мы бы первыми услышали – я журналист, не было о войне никаких сообщений.

– Да ладно, потом об этом поговорим. Моя напарница по работе увольняться собралась. Хочешь – приходи к нам вечерами полы мыть.

– Я – уборщицей? Терентьевна, ты спятила? Я специалист с высшим образованием! Да еще и в суде полы намывать, который мужа моего в тюрьму засадил?! – От крайнего возмущения у меня перехватило дыхание.

– Хорошо, специалист с высшим образованием, кончатся деньги, вспомнишь меня. Отказываться не спеши. Так что, попридержу для тебя место? – Старуха смотрела прямо в душу, как будто и не спрашивала, а испытывала.

– Нет, нет, мне на своей работе надо как-то успевать, – залепетала я, смутившись под ее взглядом. – А деньги... Денег хватит, я думаю. Спасибо тебе за чай, Терентьевна. Огромное спасибо! – Заторопилась я распрощаться. – В такой трудный момент ты рядом оказалась... Но мне бежать надо, на работу, там, наверное, потеряли, я же не предупредила никого, по каким вопросам ушла.

После этой встречи мы с Терентьевной поддерживали связь. Она сообщила, что Мурата отправили в Нижний Новгород, приговорили к семи годам колонии строгого режима. Я сходила в суд, забрала документы. Грело обещание Мурата обжаловать приговор в Евросуде.

*  *  *

– Терентьевна! Терентьевна! Ты меня обманула! Зачем? Почему? Его же на девять лет посадили! – Поднимаюсь, ползу на пятый этаж, где обитает атомный ледокол, и не могу сдержать слезы, кричу, причитаю, снова и снова повторяю это бессмысленное «зачем да почему».

– Ты, Наденька, присядь, – невозмутимо говорит она. – Сегодня годовщина смерти моей Нади. Я на родину собираюсь, в Луганские края. – Я слышать не хочу, что там она бормочет, а она продолжает спокойно, как будто и не замечает моей истерики. – Я знала, что ты придешь, милая, вот тебе ключи, заходи, когда сможешь. – Вложив мне в руки ключ от квартиры, старуха, как-то разом потяжелевшая, осевшая, прошаркала к божнице в красном углу.

– Две недели от внуков вестей нет. Боюсь, и с ними беда приключилась. – Терентьевна перекрестилась на икону.

– Что ты несешь? – срываюсь я. – Какая Надя? Какая годовщина? Какие еще Луганские края? Что ты мне небылицы рассказываешь?!

– Жив твой муженек, не горюй, милая, поедешь к нему, – старуха говорит спокойно, но я впервые за месяц нашего знакомства вижу, как в потемневших глазах ее набухают слезы. – А мои там помирают, Наденька. Знаешь, как оно говорится: слезы по мужу – на подоле, слезы по дитю – в сердце.

Я вижу, как сердечные слезы стоят в глазах старухи, стоят, да не проливаются. – Атомный ледокол, что тут скажешь. Будто в подтверждение моей мысли Терентьевна перешла на деловой тон:

– Ладно, милая моя. Мне на днях отправляться. Знала, что ты придешь. Вот тебе номер телефона Веры, она моя родная сестра, живет в Нижнем Новгороде. Поедешь навещать мужа – вдруг помощь какая понадобится. Я ей о тебе рассказала, она в курсе, поможет. Не стесняйся, обращайся.

– Какая война, о чем ты все время талдычишь? – спрашиваю, с недоумением оглядывая собранные в дорогу сумки.

Вместо ответа Терентьевна потянула меня к подоконному хранилищу:

– Вот, гляди-ка, тут соленья-варенья, фрукты сушеные, берите, ешьте. А вот это заберешь с собой сегодня – я гостинцев детишкам твоим приготовила.

– Гостинцы? Какие еще гостинцы? – Я непонимающе уставилась на сумку, которую старуха без лишних разговоров сунула мне в руки.

– Дома посмотришь, – пресекла Терентьевна дальнейшие расспросы. Она глянула на икону и снова широко перекрестилась. – Ну вот, хорошо. Я только тебя и ждала, чтобы попрощаться. Не забудь цветы поливать. Да, и помолись за меня. Дорога мне дальняя предстоит.

Пока я спускалась по лестнице, одна-единственная так поразившая меня мысль крутилась в голове: мужа посадили на девять лет! Видно, тогда слова Терентьевны о войне и все ее опасения так и не дошли до моего сознания.

Потом в деревенском родительском доме провели Курбан* за здравие мужа. Я знала, что Терентьевна тоже любит мясные блюда, прихватила ее долю жертвенного барашка, приготовила бишбармак и блины, набрала гостинцев, и мы с детьми направились к ней в гости. В последнее время на звонки моя знакомая не отвечала – телефон, похоже, был выключен. Только накануне вечером появилась она в сети, но трубку не взяла.

Мы поднялись на пятый этаж, я нажала на кнопку звонка, но за дверью – тишина. Я позвонила еще несколько раз, звонок в квартире звенел протяжно, настойчиво, но безответно. На шум открылась дверь соседней квартиры, вышел мужчина, спросил: «Вам Терентьевну? А она уехала. Надолго. Если есть номер телефона, звоните».

Не успела я и рта раскрыть, а сосед уже снова скрылся.

Ключ от квартиры Терентьевны был у меня с собой, я открыла дверь, мы вошли. Казалось, хозяйка только что была тут да ненадолго отлучилась. Холодильник работал, и я положила принесенный в дар кусок жертвенной баранины в морозильник. Пока дети с интересом осматривались и осваивались в незнакомом месте, подошло время обеда, все проголодались, пришлось подогреть еду, то самое угощение, которое принесли с собой.

Цветы без хозяйки поникли. Я знала, что не смогу заглядывать сюда часто, поэтому загрузила растения в большую сумку – дома ухаживать за ними будет сподручнее. А в душу уже холодком заползало беспокойство, в памяти всплыли слова старухи: «Годовщина смерти дочери... Там идет война...»

Прошло полгода. Я получила в суде разрешение на свидание с мужем и вместе с дочкой и сыном собралась в неблизкий путь. Родственники принесли целую гору пачек чая и курева, сумки получились неподъемные, но ничего, успокаивала я себя, как-нибудь довезу, доволоку.

В шесть утра мы уже стояли у ворот тюрьмы, которая располагалась на окраине Нижнего. Никто нас там не ждал, кроме нашего родного заключенного, и никто не собирался впускать в такую рань. Дети, хотя хорошо поели в автобусе, уже успели проголодаться, запросили пить. Пришлось оставить тяжелые сумки под приглядом охраны и искать ближайшее кафе. Немного подкрепились, пошатались по пустой детской площадке, обнаружившейся неподалеку, и вернулись.

– Это кто тут у нас такие? – сердито спросила женщина-охранник.

– Здравствуйте! – ответила я и с удивлением огляделась по сторонам: о ком это она говорит?

– Вот же! – ткнула охранница грозным пальцем в моих детей.

– Это наш сын и дочь. Мы пришли на свидание с нашим папой. – Я положила перед ней документы и бумагу с разрешением.

– О том, что у него есть дети, нигде данных нет. Мы не можем пропустить их вместе с вами, – отрезала охранница и повернулась, чтобы уйти.

– Подождите! Подождите, пожалуйста! – я умоляюще обратилась к женщине, которая, как я думала, сохранилась за строгой формой тюремного надзирателя. – Мы приехали издалека. Это правда наши дети!

– Сюда все издалека приезжают, со всей России едут. А то, что они ваши дети, на лбу у них не написано, – заявила охранница ледяным тоном и снова попыталась уйти, но я загородила ей дорогу:

– Вот, посмотрите, в моем паспорте написано, что это мои дети! Есть свидетельства о рождении, все по закону – какой еще документ нам предъявить?!

Охранница, грубо оттолкнув меня, рявкнула:

– Вы что, явились сюда учить меня закон соблюдать?!

От обиды и несправедливости из моих глаз сами собой покатились слезы, но я старалась держать себя в руках, как учила Терентьевна:

– Где я маленьких оставлю в чужом городе? Пожалуйста, войдите в мое положение, вы ведь тоже женщина, и дети наверняка у вас есть…

Глядя на меня, заплакала дочь. Сын, не зная, что делать, нервно потирал вспотевшие ладошки. Взгляд женщины как будто немного смягчился, но ответила она все так же недружелюбно:

– Вижу, что тут не котята. И не ваше дело, есть у меня семья или нет. Если в документах заключенного дети не указаны, они не могут к нему пройти. Через два дня здесь будет начальник тюрьмы – вот с ним и решайте!

– Через два дня?! А где мы должны ждать все это время?! – Отчаяние звенит в моем голосе, но охранница уже отвернулась от нас и пошла по своим делам, громыхая форменными ботинками.

Осознание того, что два из трех отведенных для свидания дней будут потеряны, оглушило меня. Пока я стояла столбом и ломала голову, как пройти и где теперь нам найти ночлег, вспомнила про сестру Терентьевны, Веру, ведь я записала в мобильник номер ее телефона!

С замиранием сердца позвонила:

– Здравствуйте! Меня зовут Надя, я из Уфы! – Пускаться в дальнейшие объяснения не потребовалось: в трубке раздалось:

– Да, да, я в курсе. Улица Достоевского, дом тридцать семь. Как доберетесь, наберите еще раз.

Услышав «улица Достоевского», я вздрогнула. Надо же, и в Уфе тюрьма расположена на улице, названной в честь классика. Мы с детьми загрузились в нужный автобус и поехали к незнакомым людям с надеждой, что родственники Терентьевны окажутся похожими на нашу добрую знакомую.

Внешне Вера совсем не была похожа на сестру, но поведением, характером, простотой напоминала Терентьевну.

– Проходите, проходите, уфимские гости! – пригласила тетя Вера, впуская нас в квартиру. – О, да тут, оказывается, большие люди к нам приехали! – увидев детей, женщина всплеснула руками:

 – О, Боже мой! И зачем же ты их туда повезла? Да-а-а, кто нас, женщин, поймет-разберет…

Младшая моя, Мадина, девочка бойкая: разулась, прошла в зал и быстро забралась на диван. Мурадым – постарше, застенчивый, ждал меня в прихожей и, только после того как я прошла в комнату, последовал за мной.

Тетя Вера оказалась такой же заботливой и радушной, как ее уфимская родня. То ли предчувствовала гостей, то ли у нее всегда наготове угощение, но стол ломился от снеди. Мадина с аппетитом уплела суп и принялась за пирожки с капустой, а Мурадым, все еще немного дичась, сначала не решался притронуться к еде, но скоро пообвык, съел тарелку супа и вышел из-за стола.

– Отдыхайте! Не стесняйтесь! – подбодрила нас тетя Вера и вдруг спросила:

– От Любаши вестей нет?

– Любаша? Это кто? Терентьевна?

– Да, сестра моя старшая. Вырастила она своих деточек без меры свободолюбивыми, уехали за тысячи километров, а мать теперь ищи их – даже могил не сыскать, – в голосе тети Веры прозвучало горькое сожаление.

– Каких могил не сыскать? Кто умер-то? – растерянно пробормотала я, и тут до меня дошли слова Терентьевны: «Там война идет… У дочери годовщина...» Меня словно холодной водой обдало, а тетя Вера продолжала рассказывать:

– Вот уже сколько лет ищет она свою Надю, а найти не может. А теперь и внуки на связь не выходят. Говорила я ей: вели детям вернуться, твердо скажи – мать ты или кто? А она их защищала, мол, нравится им там, на земле предков. Корнями-то мы из-под Киева, на тамошних кладбищах лежат несколько поколений наших. Э-эх, да что там! Видно, такова доля. Но до чего же Любу жалко! Очень она у нас человечная. Да вы и сами, наверное, поняли, какой у нее характер, – с сочувствием посмотрела на меня тетя Вера. А я сидела как громом пораженная. Выходит, Терентьевна с тяжким горем жила, держалась, не жаловалась, а тут я – со своей бедой на ее седую голову…

«Держи себя в руках!» – вспомнила я ее наказ и принялась доставать из сумки гостинцы: банку меда, баурсак, кое-что из скоропортящихся запасов – мужу теперь это не понесешь, да он и предупреждал в письме, чтобы много продуктов не везла: все равно осужденным мало что достается.

– О-о-о, сколько всего ты привезла! – тетя Вера окинула взглядом подарки. – Любаша говорила, что вы, башкиры, народ щедрый, хлебосольный. Спасибо тебе за гостинцы! Мужу-то хоть осталось?

– Осталось, осталось, – поспешила я успокоить. – Родственники передали столько всего, что и вам, и нам хватит, – заверила я хозяйку и не удержалась от вопроса, который вертелся на языке:

– А отчего Надя умерла? Болела?

– А что, Люба сама о дочери ничего не рассказывала? – удивилась тетя Вера, а я и не знала, что ей ответить.

– Не болела она, – наконец сказала женщина, – мы ищем ее, считай, с 2016 года и не можем найти. Соседка якобы видела, что в Надю стреляли...

– Кто стрелял? Почему стрелял? Ничего не понимаю...

– Эх, деточка, – тетя Вера со вздохом прижала ладони к вискам, как будто пыталась сдержать пробудившуюся боль. – Там ведь нашим ни дня покоя нет – избавляются от них жестко, никого не щадят.

– А кто вы? Украинцы, что ли? – Я совсем запуталась.

– Нет, мы русские, луганские русские… Тут так просто и не объяснишь, что происходит. Но война идет, девочка, резня идет, и уже много лет. А вокруг этого столько всяких слухов да небылиц, что, если сам там не был, на своей шкуре не испытал, разве поймешь? Эх, что говорить, давай-ка ложиться спать. Поди, и дети устали с дороги. Что собираешься делать завтра? – спросила хозяйка, переводя разговор на текущие дела.

– Надо как-то с начальником тюрьмы встречи добиться. В документах мужа нет данных о детях, – объяснила я свою ситуацию.

– Что же ты детей мучаешь? – покачала головой тетя Вера. – В такую даль малышей привезла! И зачем им видеть тюремную жизнь?

На этот вопрос у меня есть выстраданный ответ:

– Муж очень соскучился по ним. Писал: если приедешь, привези с собой сына и дочку. Люблю я его.

– Люби, люби, кто ж тебе мешает-то, – тетя Вера встала и знаком позвала за собой в соседнюю комнату. – Но, как по мне, ради мужа маленьких детей не стоило бы везти в такую даль... Хотя дело твое. Вас, молодых, разве переубедишь? Вон и у Любаши дети такие. Да и она сама такая была в молодости. Все ради мужа, ради детей... Прямо как ты... – Хозяйка не стала продолжать, показала места в спальне, где нам с детьми расположиться на ночлег, и пожелала спокойной ночи.

В восемь утра я уже стояла возле ворот тюрьмы. Да, я помнила слова охранницы, что начальник будет только через два дня, но меня не оставляла надежда: а вдруг удастся раньше с ним переговорить? Не получилось.

Чтобы не терять время даром, решила показать детям Нижний Новгород. Сходили в музей. А церквей в городе – почти на каждом шагу. В колокольном звоне омываешься, как в чистой воде – такое очищающее действие есть и в мелодии азана. Мадина тут же сделала вывод:

– Мама, в этом городе много русских мечетей, да?

– Да, доченька, – согласилась я, – Аллах един, люди разными путями идут к нему.

Третье утро встретили в Нижнем. Меня с детьми повели к начальнику тюрьмы. Пока шли, я насчитала, кажется, семь дверей. На каждой – замок, у каждого замка – свой ключ. Проходишь – и тут же за тобой дверь с лязгом закрывается, замок ключом запирается. А еще по дороге мы видели служебных собак. Много. Ох и лаяли они нам вслед. Я переживала за дочку, как бы не испугалась, но Мадина, любящая четвероногих друзей человека, и не думала бояться:

– Мама, это папины собачки? Какие красивые! Мама, может, он отдаст нам одну? – Дочка восхищенно тараторит и тут же, в который уже раз, повторяет:

 – Мама, когда я спою папе песню «Катюша»? А когда мы уже дойдем до папы?

На дверях табличка: «И. З. Хызырбеков». Увидев «нашу» фамилию, я почувствовала облегчение, подумала, что будет проще объясниться. Бабушка всегда благославляла перед дорогой, желая удачи: “Пусть Хызыр-Ильяс тебя сопровождает в пути”.

Привели нас в небольшой зал, напоминавший красный уголок времен Советского Союза. Посреди зала восседал грозного вида человек. Я поздоровалась, положила на стол документы, начала рассказывать. А дети тут же принялись бегать между рядами стульев – никакой начальник тюрьмы им не страшен. Их непосредственность и мне прибавила уверенности, надежды на понимание.

– Это наши с мужем общие дети, – поспешила объяснить я. – Но, оказывается, их почему-то не записали в его документах. Вот, посмотрите, – я сунула под нос грозному начальнику свой паспорт, – они записаны тут, а вот их свидетельства о рождении, а вот наше свидетельство о браке…

– Понятно, – сказал товарищ начальник, достал из тумбочки два граненых стакана и бутылку с непонятной этикеткой, молча разлил и протянул один стакан мне с коротким приказом: «Пей!», а сам одним махом опорожнил свой. Я выпила. Полный стакан горькой. Глотала, обжигаясь. Внутри стало тепло, даже настроение поднялось.

– Есть что добавить? – спросил И. З. Хызырбеков.

– Товарищ начальник, мой муж невиновен! Его избили, заставили подписать документы. Это несправедливо! Мы будем писать в Евросуд! – выпалила я наболевшее.

Начальник нажал на какую-то кнопку, и нас тут же проводили к нашему папе. Хоть и не одобрила тетя Вера моего решения привезти с собой детей, в этот момент я была безмерно рада, что поступила правильно. Кто знает, как все повернется, может быть, это последние счастливые мгновения в жизни нашей семьи? К тому же нам разрешили побыть вместе целых три дня!

В тесной комнате жили вчетвером. Ждали, когда уснут дети, и, постелив одежду на полу, не могли оторваться друг от друга. То ли мы так истосковались в разлуке, то ли все пережитое и обстоятельства сказались, но тогда я по-настоящему поняла, как сильно люблю своего мужа.

*  *  *

Чудесное время – весна. Расцвели яблони, точь-в-точь как в песне «Катюша». Зелень, проклюнувшись сквозь жирную, как сметана, почву, быстро превратилась в густой травяной покров. Земля, да и вся природа в этих краях – очень плодородна, благодатна. Красоту не могут омрачить даже страшные остовы разрушенных домов. Все вокруг в цвету, словно райский сад. И на этом фоне еще очевиднее хрупкость, мимолетность и одновременно величие жизни.

От аромата кружится голова. А я все смотрю сквозь пелену слез на старуху, вышедшую из подвала на свет. Терентьевна! Моя Терентьевна. Сколько я ходила по этой дороге, сколько всматривалась в лица прохожих, а вот уфимскую мою знакомую встретила тут впервые. Я бы узнала ее даже издалека по величественной походке – такие же, как прежде, твердые у нее шаги – врагу не сдается наш гордый атомный ледокол!

– Терентьевна! – окликнула я ее, и мой голос прозвучал, кажется, из самого сердца. Женщина обернулась. Я кинулась к ней, спотыкаясь: ноги вдруг перестали слушаться.

– Надюшенька-душенька! Неужели это ты?! – Моя уважаемая седовласая русская женщина раскрыла объятия мне навстречу. Прижавшись к ее широкой груди, словно малое дитя, я разрыдалась, больше не пытаясь сдерживаться.

– Ну все, хватит, хватит, родная! Не буду спрашивать, каким ветром тебя сюда занесло. Знаю: опять мужа своего ищешь, – говорит, а сама улыбается. Я стою как вкопанная, удивляюсь и радуюсь ее хорошему настроению, умению улыбаться. Снова крепко обнимаю.

– Ну что уставилась на меня удивленными глазами? Унывать некогда мне! – грудным голосом произнесла Терентьевна. – Я, Надечка, для своей Родины дочь, внуков вырастила! – и она гордо поднялась, напомнив мне величественную статую“Родина-мать”! Никто и ничто не сможет сломить эту женщину!

– Да что ж мы с тобой встали тут? Идем в дом, – говорит Терентьевна. – Он хоть и старый, но мой.

Мы прошли в дом, и она рассказала:

– Вот так, Надюха, мои внуки сложили головы за Соледар, за родину предков. Их прадед погиб в Великую Отечественную за донецкие земли. Об этих краях, о корнях наших рассказывала я дочери, а потом и ее детям, вот они и захотели сюда вернуться. Домой. – Терентьевна вздохнула и продолжила:

– Нашла я могилу моей Нади возле Донецка. Похоронена она в братской могиле, – по морщинистой щеке покатилась слеза. – Наденьку жалко очень. Теперь я отсюда никуда не уеду. Ни на миллиметр не сдвинусь. – Терентьевна замолчала. Я не знала, как облегчить нестерпимую материнскую боль, поэтому заявила:

– Терентьевна, знала бы ты, как я соскучилась по тебе! А помнишь те заготовки, что ты запасла на зиму? Так вот мы с детьми все съели. Было вкусно! – объявила, как будто почетную грамоту хозяйке за труды вручила.

 – А я что говорила? – улыбулась моя собеседница и тут же добавила:

– Там, на кухне, под клеенкой я пять тысяч оставила, забыла только тебя предупредить.

– Нашла я твои деньги, но, раз ты сама не сказала, я без спросу взять не посмела. Пусть лежат до мирных времен, ждут твоего возвращения.

– Ну, и как тебе полы-то мыть? – спросила Терентьевна, продолжая улыбаться.

– Полы мыла. Денег не хватало. Тяжеловато было... Как собрала документы на мужа, начали получать выплаты за него. Вот месяц как уволилась.

Осмотревшись внимательнее в доме, я не удержалась от смеха:

– У Терентьевны и тут заготовки! Ты что, перевезла сюда свой хрущевский холодильник?

Хозяйка на мое легкомысленное веселье ответила серьезно:

– Так люди же постоянно приходят. Кто давно уехал, и те возвращаются. Родственники бойцов часто приезжают. Кто-то же должен их встретить, накормить.

– Ох, Терентьевна, есть ли еще на свете человек с такой широкой душой, как у тебя? Ты прямо как моя бабушка. Ей тоже всех, кто зайдет, надо накормить, всем надо помочь, – сказала и сама поразилась: а ведь и правда, как после всего пережитого не очерствела душа этой удивительной женщины, не опустились руки, не обозлилась она на жизнь и на весь белый свет?

– Вот так я и живу, – как будто и не расслышала мой риторический вопрос хозяйка. – Из Башкортостана приезжают. С земляками общаюсь часто. Дай Бог встретить День Победы.

В этот момент раздался звонок. Звонили с незнакомого номера, но я ответила. Всегда в таких случаях мелькает мысль: «А вдруг…» На этот раз «вдруг» и случилось.

– Что стряслось? – Терентьевна посмотрела на меня с пониманием и сочувствием. – Раз нашла силы искать и найти, и на остальное терпенья хватит. Ты же смогла уберечь свою любовь, а она тебя сбережет! Как в нашей песне поется: “Пусть он землю сбережет родную, а любовь Катюша сбережет!..”

– Из Ростова-на-Дону звонили, приглашают родственников, детей сдать анализ ДНК, – почти прошептала я: голос вдруг пропал.

– Ладно, ничего, поедете. Нет хуже неизвестности. Узнаешь правду – душа успокоится. – Терентьевна по-матерински ласково погладила меня по плечу. – Надо жить дальше, Наденька! Жить! Со светлыми мечтами надо жить! Самое страшное – когда нет мечты, тогда одна злость остается в человеке. Сама видишь, что стало с нашим миром из-за таких пустых людей. Им пустоту заполнить нечем – вот и мучает их голод неутолимый.

Всегда надейся на лучшее. Вон какой ты стала – повзрослела, уже не та растерянная девочка Надя, которую я встретила в коридоре суда. – Она помолчала и продолжила: – Вот я свою Наденьку сколько искала, сколько молилась – один Бог знает. Нашла. Успокоилась. А потом дочь сама мне приснилась. «Прости, – говорит, – меня, мамочка, не оставляй тут одну». И я не оставлю ее, Надюша. Да, в Башкортостане у меня все есть. Но я останусь тут, рядом с дочкой, рядом с внуками – это наша земля, здесь наша родина, будем всегда вместе. – И Терентьевна, казавшаяся мне временами древней старухой, вдруг раправила могучие плечи. И озорно молодо улыбнулась.

Я и сама невольно выпрямилась, во мне будто сил прибавилось после разговора с Терентьевной. Я ведь тоже по родной земле иду. Смело иду!

– Терентьевна, спасибо тебе за все. Ну за все, за все! Если бы не ты в тот ужасный день, не знаю, что бы со мной случилось. Ты же мне пожизненный урок дала – жить с надеждой, с чистой душой и не хныкать! – поблагодарила я.

...Она проводила меня до магазина. Хотя мирное слово «магазин» совсем не вяжется с выделенным под эти цели зданием, но все же – с задачей своей это место справляется.

Прощаясь, мы быстро сфотографировались на память. Я уехала в Ростов-на-Дону. Позднее, разглядывая фото в телефоне, поразилась тому, что оказалось у нас за спиной: мы с моей могучей землячкой стояли на фоне плаката «Россия-матушка».

– Терентьевна, это о тебе! – написала я, отправляя фото на ее новый телефон.