№9.2026. Айбулат Гайнуллин. Искусство подражать природе

– Если бы ваша жизнь была музыкальным произведением – какой бы у неё был темп, динамика, сколько частей? Как бы назвали?

– Это было бы конкретное произведение, скорее всего, мюзикл. С либретто, костюмами, декорациями. Музыкальная комедия с нотками грусти, но грусть – лишь для контраста, чтобы оттенить праздник радости. Моя жизнь наполнена удивительными моментами, которые легли бы в сюжет для фильмов. Даже мелочи – случайный диалог прохожих – доставляют удовольствие. Интересного много произошло.

– За мгновение до взмаха вашей руки, когда оркестр затаил дыхание, а зал замер – опишите эту тишину. Что вы слышите в ней?

– Задача дирижёра – сразу, за мгновение создать ауру. Это как подготовить почву перед посадкой: какую почву выберешь, как разрыхлишь – таким будет и рост. До первого взмаха должна возникнуть аура, в которой уже находятся все музыканты, настроенные на ту же волну. Это касается не только начала, но и переходов – из грусти в радость, из тишины в бурю. Дирижёр должен заранее подготовить оркестр к смене характера.

– В какой момент вы поняли, что будете не просто играть на инструменте, а станете именно профессиональным музыкантом? Что чувствовали?

– Осознанно я могу сказать это только сейчас, анализируя прошлое. Тогда я двигался за чувствами, интуицией. Сегодня я меньше полагаюсь на интуицию и больше на умственный труд. Но в тринадцать лет я попал в гимназию имени Альмухаметова – школу для одарённых музыкантов. Вся атмосфера, педагоги, сам процесс были рассчитаны на то, чтобы воспитать артиста. И тогда я понял: нужно выбирать свой путь внутри музыки. Вопрос стоял не о профессии, а о направлении.

В детстве я любил мечтать, представлял образы, думал стать мультипликатором или режиссёром. Но знаний не хватало. А звуки – они были рядом, я мог их менять, создавать. Погрузился в это.

– Вы сказали, что сейчас в меньшей степени полагаетесь на интуицию и чувства. С чем это связано? Как это проецируется на вашу жизнь?

– Дело в том, что интуиция рождается из чувств, а сейчас люди мало управляют своими чувствами. Ими в большей степени управляют сильные мира сего – средства массовой информации, Интернет, кино. И не всегда те чувства, которые мы испытываем, являются результатом нашей внутренней работы. Скорее, это то, что продиктовано извне. Поэтому я не особо доверяю своим чувствам – они могут быть и не моими.

– В Уфимском училище искусств вы учились исполнительству на курае. В какой момент поняли, что пора уступить место дирижёрской палочке? Что вас побудило?

– Ещё в конце девятого класса я думал стать композитором. Познакомился с известным башкирским композитором Мурадом Хусаиновичем Ахметовым, и он посоветовал поступать в училище. Я спросил: «На какой факультет?» Он сказал: «Ты же играешь на курае – поступай туда, там много свободного времени, сможешь заниматься сочинительством». Я так и сделал. Действительно, времени было достаточно, и я тратил его на чтение нот, музыкальную литературу, лекции.

А на втором-третьем курсе тот же педагог сказал, что нужно подтянуть фортепиано. Он направил меня к Аркадию Мироновичу Минкову, который много лет возглавлял отдел специального фортепиано. Тот спросил: «Зачем тебе рояль, если ты играешь на курае?» Я объяснил: «Хочу поступить учиться на композитора». Тогда он ответил: «А знаешь девиз Римского-Корсакова? Композитор – не тот, кто может писать, а тот, кто не может не писать. Ты можешь не писать долгое время?» Я признался, что могу. И он посоветовал: «Пока не поздно, иди на дирижирование. Там те же дисциплины, что у композиторов. Получив эту специальность, ты сможешь и писать, а если закончишь училище как композитор – не всегда сможешь дирижировать». Я последовал его совету.

– У любого артиста есть свой почерк. Какой он у вас как у дирижёра? Кто повлиял на его формирование?

– Слово «артист» от art – искусство. Для актёра – это перевоплощение в образ. Для музыканта – донести этот образ до слушателя, иногда через усилие над собой. Если ты грустен, а нужно играть весёлое, – перебарываешь себя и передаёшь радость. В музыке образы могут меняться каждые пять-шесть секунд. Поэтому важно не всегда быть собой, а показать искусство перевоплощения, контроль над тем, что транслируешь.

– Вы как-то обращались к высшему руководству Башкортостана, написав: «Я могу быть полезен республике». Вы здесь. Оправдались ли надежды? Есть ли дальше куда стремиться?

– Благодаря грамотной политике за последние десятилетия республика стала одним из уверенных и весомых экономических, культурных центров России. Она не остро нуждается в кадрах – культурная жизнь самодостаточна. Со своей стороны я могу только соответствовать этому уровню и приумножать то, что уже имеется.

– У каждого дирижёра есть произведение, которое он мечтает исполнить, но не решается. Какое оно у вас?

– Да, есть мечта: «Скифская сюита» Сергея Прокофьева и «Поэма экстаза» Александра Скрябина. Два ярких сочинения начала XX века.

– Главное произведение всей вашей жизни? Можно не с профессиональной точки зрения.

– Никогда не задумывался… Наверное – это мелодия наигрыша к танцу «Гульназира». Лёгкая, задорная, мажорная. Когда что-то идёт не так, я внутри проигрываю её – и она помогает. Она очень точно отражает башкирскую психологию: оптимизм, жизнелюбие. Раз, два – и пошёл!

– Когда садитесь за партитуру – писать или перекладывать, что происходит в голове? Хаос или порядок? Есть ритуал?

– Бывают моменты вдохновения, но это лишь малая часть. Дальше вступает мастерство – весь накопленный багаж для обработки идей. Приведу пример. Писатель Олдос Хаксли изучал предсмертные записки самоубийц и заметил, что они не передают тех чувств, которые переполняли их в эти минуты. В свою очередь писатель, знающий своё дело, может с головой окунуть в те чувства, которые испытывает его герой. Так и в музыке: важно правильными приёмами передать эмоции. В первую очередь – мастерство передачи.

– Если бы сели писать симфонию сейчас – о чём бы она была? Что вы рассказали бы миру без слов?

– Это была бы симфония о природе: первая часть – леса, вторая – озёра, третья – реки, четвёртая – луга. Слушатель, даже не зная названия, будет думать о своём, но через природу. Музыка сначала рождает чувства, а от чувств идут мысли. Литература – наоборот. Мне неинтересно писать про политику, войну или мифологию. Только природа. В башкирском фольклоре человек смотрит на реку и думает о своей жизни; на деревья – о народе. Всё пропускается через призму собственного «я».

Замечу, что в 1930-х формировались первые союзы композиторов, писателей и так далее. Композиторам давали два заказа: один – про партию, другой – отвлечённый, про леса, реки. Сейчас заказчиком может стать кто угодно, можно писать даже через Интернет, не зная нот. Поэтому писать на отвлечённые темы – идеальный вариант: никого не задеваешь и остаёшься собой. Я смотрю в будущее: возможно, появятся приборы, читающие мысли, с возможностью транслировать то, о чём мы думаем.

– Что выберете: пение птиц, игру на курае или звук ручья? Почему именно это?

– Наверное, пение птиц. Во-первых, оно разнообразно. Во-вторых, это прямая трансляция природы – того, что в ней происходит. Ручей – на втором месте, но он однообразен. А курай – это уже имитация, пропускание через человеческое восприятие, гуманизация звука. Пение птиц – самое живое и непредсказуемое.

– Вы родились на берегах реки Яик, которая делит континент на Европу и Азию. К какой культуре вы себя относите?

– На этот вопрос у меня есть готовый ответ. Моя мама родилась с одной стороны реки, а отец – с другой. Так что я наполовину европеец, наполовину азиат. Река Урал, которую в народе называют Яик, действительно разделяет континент. И посёлок, где я родился, тоже делится этой рекой на две части. Я родился в азиатской части.

– То есть вы относите себя к общей евразийской культуре?

– Можно и так сказать. Для меня одинаково интересна и азиатская, и европейская культура. Европейская привлекает стремлением к структуре, симметрии, к поиску прекрасного через гармонию. А азиатская – богатством и разнообразием, непохожестью культур, которые существуют рядом.

– Вы объездили полмира. Какой город оставил наибольший след в вашей душе.

– В первую очередь я люблю Уфу – в ней есть свой шарм, своя изюминка. Затем Санкт-Петербург – музей под открытым небом, каждое здание имеет своего архитектора. Ещё Выборг – сочетание скандинавского, европейского и советского стилей. Из дальних – Далянь, бывший Порт-Артур в Китае: там переплелись японская, русская, европейская и китайская архитектура. Я прожил там два года. Также запомнились Казань, Тула, Страсбург, Париж. Но сердце – за Уфой.

– Проработав много лет в разных странах, вы вернулись обратно. Воздух, который был в детстве,  – он такой же? Или что-то поменялось?

– Воздух, конечно, поменялся. Но это связано не с экологией, а с моим восприятием. В детстве мне казалось, что тот воздух – и есть норма. А когда после загазованных городов возвращаешься в Учалинский район, он кажется кристально чистым. Так что изменился не воздух – изменился я сам.

– Если бы вы могли описать Башкортостан одним запахом – какой бы он был?

– Запах свежескошенной зелёной травы.