№7.2026. Евгений Рахимкулов. От «динозавров» до «хомо сапиенсов» за 55 лет

Солнечным весенним днём в Мемориальном доме-музее С. Т. Аксакова в Уфе собралось довольно странное общество. В возрасте этак от семнадцати до семидесяти. Студенты и пенсионеры, чиновники и программисты, киноактрисы и таможенники, учителя и библиотекари. Низкорослые и высокие, кудрявые и с залысинами, на шпильках и в галстуках… И если бы кто-то, поподробнее описав во всём своеобразии эту публику, отправил знатокам чёрный ящик, он определённо выиграл бы, потому как вряд ли кто-то сумел бы угадать, что в чёрном ящике находятся… две маски, те самые со смайликом вверх и вниз, с эпохи седой античности знакомые каждому как символ театра.

Все эти мало похожие люди, многие до сих пор не знакомые и даже не подозревавшие о существовании друг друга, явились тем не менее на эту встречу с улыбками и крыльями, не с теми, которые покрыты перьями, и не с перепончатыми, как у птеродактилей, а с теми, которые вырастают из глубины души, когда окунаешься с головой в любимое дело или встречаешь самого близкого и дорогого сердцу друга. Все они пришли на юбилей, но не к человеку, а… к театру – студенческому, народному, студии, СТЭМу… Важны не формальные определения, а содержание – путь в 55 лет, объединивший несколько поколений, которые впервые собрались вместе, чтобы вспомнить для кого-то уже достаточно отдалённое, для кого-то совсем недавнее, но одинаково светлое прошлое, а для самых молодых – нынешнее настоящее.

И кстати, о птеродактилях. Здесь же на встрече каждому поколению повесили свою бирку. Стоявшие у истоков основания театра «Гротеск» при Башкирском государственном университете (ныне УУНиТ) в 1971 году – «динозавры»; восьмидесятники, студенческий период которых пришёлся на золотой век «Гротеска», – «мамонты»; те, чьи театральные годы выпали на рубеж веков в девяностые-нулевые, – «неандертальцы», к ним, кстати, отношусь и я сам. И наконец современные «хомо сапиенсы» – пишущие историю «Гротеска» сегодня или писавшие её совсем недавно.

К юбилею родного театра усилиями всех поколений издали книгу об этой нашей общей истории. Её презентация и состоялась здесь – под аксаковской крышей. Более полувека насыщенной театральной жизни, крах и возрождение театра вместе с крахом и возрождением великой страны, десятки спектаклей на нескольких языках, награды престижных конкурсов, гастроли во Франции, калейдоскоп авторов от Пушкина и Лескова через Маяковского и Арканова до Сары Кейн, сотни актёров – и за каждым именем своя неповторимая судьба, пусть даже в итоге и не театральная. И главное – практически бессменный на протяжении 40 лет с момента основания театра и до 2011 года его руководитель Ярослав Иванович Боборыкин. Просто удивительно, сколько народу прошло через его школу, скольких он воспитал, скольким помог стать пусть не артистом, но Человеком. В теории я всё это знал и раньше, но по-настоящему осознал только вот на этой нашей недавней юбилейной встрече: как нас много и какие мы разные.

Некоронованный главный библиограф Уфы Пётр Фёдоров и поэт Мансур Вахитов – оба из «мамонтов». Да, мы давно знакомы, да, я, конечно, знаю, что эти двое – гротесковцы, и от воспоминания об этом они сразу становятся мне ближе, роднее, но вот о том, что ещё один хорошо знакомый мне литератор примерно их поколения Борис Курчатов тоже из нашей гротесковской когорты, я даже не подозревал, узнал только на этой юбилейной встрече. А Игорь Мешков… Он, пожалуй, самый яркий гротесковец – после Боборыкина, разумеется. Целых двадцать лет был директором «Гротеска», один из немногих, для кого театр не окончился с окончанием университета. Он сохранил историю театра – рукописные, а точнее, рукотворные альбомы, афиши, фотографии за несколько десятилетий, видео, которые на самом деле ещё даже не видео, а кинокадры, снятые на чёрно-белую плёнку и оцифрованные уже в нынешнюю эпоху. Пытаюсь представить, чего стоило студентам в нашей уфимской глубинке в 70-е – 80-е годы прошлого века достать камеру и снимать свои спектакли… Мешков стал одним из главных инициаторов нашей общей книги и нашей встречи. Более того, мы с ним где-то в разное, а где-то и в одно время работали примерно в одной сфере. И я до сих пор не был знаком с таким человеком…

Листаю книгу. Одно фото за другим. Фото людей, которых знаю или о которых просто много раз слышал, но которых никогда не связывал с нашим театром. Искандер Ахметвалеев, ныне и. о. руководителя Администрации Главы Республики Башкортостан. Оказывается – режиссёр «Гротеска» на протяжении целых двенадцати лет! На встречу в силу занятости не пришёл, но написал тёплые воспоминания о театре, о Ярославе Боборыкине, их совместной работе. И таких «открытий», благодаря летописи театра за 55 лет, для меня много. В одной команде оказываются самые неожиданные люди. Да, не все связали свою дальнейшую жизнь с театром, но все яркие, интересные личности, много публично известных. А есть и те, кто стал профессиональным актёром или режиссёром. Несколько гротесковцев сегодня в коллективе Национального молодёжного театра им. Мустая Карима. Станислав Назиров стал столичным режиссёром, в его портфолио десятки кинопроектов. Кто-то так же уехал режиссёрствовать или актёрствовать в Москву, кто-то в Екатеринбург. Есть заслуженные, народные… В двух словах не расскажешь, судьба каждого – отдельная история.

На встрече дают слово и «хомо сапиенсам». Привлекающая всеобщие взгляды девушка в красном оказывается той самой зеленоволосой, случайно или не совсем умыкнувшей фамильное кольцо в «Из Уфы с любовью». В жизни – Анастасия Речистер. И тоже благодарит «Гротеск» за то, что он был в её судьбе. А вот уже и совсем молодое нынешнее поколение гротесковцев, для которых театр не вчера, не позавчера, а сегодня. Высокий молодой человек, студент УУНиТ. Нет, он мне совершенно незнаком. В его облике нет ничего узнаваемого. Это узнаваемое я начинаю целенаправленно выискивать после того, как он представляется – Тимофей Шушпанов. Тимофей Сергеевич… А ведь я хорошо знал его отца… Коллеги... Как всё-таки тесен мир и как много разных людей объединил «Гротеск», став при всей нашей непохожести нашим общим знаменателем!

Такие размышления не только вызывают у меня восхищение нашим театром, его историей, людьми, так или иначе выплавлявшимися в этом горниле, но и наводят на мысль о главной проблеме «Гротеска», как, в общем-то, и любого другого театрального или литературного, философского, музыкального, любого студенческого коллектива в целом. Эта проблема – слабая связь поколений. Конечно, Ярослав Боборыкин старался изо всех сил эту связь поддерживать, но сам принцип студенческого театра работал против такого его стремления, а мы в наши театральные годы вообще мало об этом задумывались. Дело в том, что студенческая среда предполагает постоянную текучку – кто-то оканчивает учёбу, кто-то наоборот только начинает её и вливается в коллектив. В любом случае почти для каждого период в университете, а значит, и в «Гротеске», это всего несколько скоротечных лет, в которые ты пересекаешься с теми, кто идёт годом-двумя впереди тебя и так же после. А они в свою очередь пересекаются с такими же своими «краями». Но ты передний «край» тех, кто перед тобой, и задний «край» тех, кто после тебя, как правило, уже не знаешь. Поэтому картина периода в «Гротеске», лицо, а точнее, лица коллектива, достижения и наиболее яркие моменты у каждого, конечно же, свои. Каждое новое поколение актёров-студентов начинало творить свою историю. Очень демонстративно это прослеживается на примере нынешнего поколения «хомо сапиенсов», которое за последние надцать лет гиперцифровой эпохи уже успело несколько раз сменить само себя. Когда молодёжь предложила подписаться всем нам от «динозавров» до «неандертальцев» на их группу нынешнего «Гротеска», я зашёл в VK и обнаружил сразу три группы театра. Одна создана в 2016 году, в нём же и заброшена. Вторая – вообще закрытое сообщество, но, судя по описанию, действовала в 2008–2014 годах. И только третья, созданная в 2023 году, живая, дышащая. И это грустно… Очень грустно, что история театра всякий раз начинается заново. А ведь этой истории уже 55 лет. Нынешний год для всех нас – юбилейный. Раньше какую-то минимальную связь между разными поколениями гротесковцев обеспечивал Ярослав Боборыкин. Он был живой летописью, ходячим музеем театра. Но его больше нет. А полноценный музей так и не появился… Кстати, а почему? Тот же архив «Гротеска», альбомы, афиши, фото, маски, костюмы, иные артефакты за несколько театральных десятилетий хранятся у Игоря Мешкова. Почему у него дома? Почему в университете не создан музей театра, где новые поколения студентов могли бы соприкасаться со своей историей? Не так уж много места потребовало бы размещение всех этих экспонатов, а вуз от этого только выиграл бы. Ведь собственный театр, который недавно вновь получил звание народного, с более чем полувековой историей, с собственным музеем, с достижениями, с известными выпускниками – это повод для гордости. Очень надеюсь, что музей всё-таки появится. А пока хочется сказать большое и искреннее СПАСИБО одному из наших «мамонтов», который хранит этот музей у себя на квартире.

Поблагодарить «мамонтов» справедливым было бы и за то, что именно они впервые за 55 лет объединили все поколения гротесковцев – нашей книгой и нашей встречей. И этой инициативой преподали очень хороший урок не столько даже нынешним «хомо сапиенсам», которые пока что стремятся жить-бежать-творить, сколько в большей степени нам – срединным «неандертальцам», которым уже впору бы начать оглядываться назад, фиксировать то, что было, выстраивать связь поколений, чтобы «хомо-», а за ними и какие-нибудь ещё более зелёные «ИИ-сапиенсы» не начинали вновь с чистого листа. А ещё именно «мамонты» до последних дней поддерживали нашего общего учителя Ярослава Боборыкина, помогали вести его нехитрое хозяйство, следили за его здоровьем. Да что уж говорить, даже вопрос с его похоронами в 2023 году решали они... Низкий поклон от всех поколений гротесковцев.

Вспоминаю, когда же я сам в последний раз видел нашего театрального наставника. А вспомнить не так уж и сложно. Июнь 2006 года. Двадцать лет назад. Да, я оказался очень неблагодарным учеником… И то, что я далеко не один такой, жалкое оправдание. Тот тёплый вечер врезался в память навсегда, потому что на следующий день я отправился в армию, а это было ровно накануне вечером. Я ездил за билетом и возвращался домой. И когда делал пересадку, то совершенно случайно столкнулся на остановке с Боборыкиным. Билет на поезд у меня был до Екатеринбурга, а оказался я в итоге в Таджикистане… Но это совершенно другая история. В тот вечер я не знал ещё о том внезапном будущем, которое ждёт меня буквально через сутки. Не умел предсказывать будущее и Ярослав Иванович. Он с ходу отпустил какую-то шутку по случаю моей новой причёски, поскольку я был уже соответствующим образом пострижен… а узнав, по какому случаю этот трёхмиллиметровый «бобрик», он сделался вдруг непривычно серьёзным – один из тех нечастых случаев, когда на его лице не было маски. Но это произошло лишь на пару секунд. Почти тут же маска вернулась на своё привычное место. Мы вместе шутили, смеялись – и по поводу моего предстоящего будущего, и по поводу нашего общего прошлого. Поговорить было о чём, ведь мы не виделись с осени, когда я последний раз заглядывал к Ярославу Ивановичу – год назад я попрощался с университетом, а значит, и со студенческим театром.

Боборыкин с ходу выкатил мне претензию за «Мотылька». В шутку, конечно.

– Ну ты и хам. Взращиваю тут таких, понимаешь ли, на свою голову. Круто ты со мной обошёлся, круто… – Ярослав Иванович, щурясь, смеялся в усы.

Я тоже смеялся. Дело в том, что за то время, пока мы не виделись, я написал повесть «Мотылёк». Вот вам и взаимовлияние искусств друг на друга. Случилось так, что в первом моём литературном опыте помог именно театр. Прототипом одного из главных персонажей стал Ярослав Боборыкин. Да и «Гротеск» нашего времени в целом, некоторые ребята из нашей группы, наши репетиции тоже стали прототипами. Конечно же, в жизни всё было не совсем так, а где-то и совсем не так, как в повести, я не пожалел художественного вымысла, но некоторые моменты не узнать просто невозможно, о чём друзья по «Гротеску» мне неоднократно и говорили. На момент той моей последней встречи с Ярославом Ивановичем книжки ещё не было. Издать мне удалось её только через несколько лет, поэтому повесть пока что гуляла в виде рукописи. Ярославу Ивановичу я её не показывал, но кто-то из гротесковцев, конечно же, ему её передал, и я знал, что за сей опус он мне при встрече основательно влупит. Что и произошло. А влупить было за что – тот самый персонаж, прототипом которого Ярослав Боборыкин послужил, в конце повести оказывается в психиатрической больнице… Согласитесь, есть за что сердиться наставнику на своего ученика. Но я знал, что всерьёз он не обижается.

Погода была хорошая, и мы проболтали на остановке с полчаса. Потом Ярослав Иванович сел в один автобус, а я в другой. Мы попрощались на два ближайших года, которые в итоге превратились в… навсегда. И на это же навсегда у меня осталось чувство вины из-за того, что оно так сложилось. В ту нашу последнюю встречу я точно не думал о том, что она последняя, а был уверен, что мы увидимся ещё много-много раз.

Уже сейчас, оглядываясь на четверть века назад, понимаю, насколько всё-таки важным, хоть и коротким, оказался для меня период в «Гротеске», как и для большинства остальных, даже если кто-то этого до сих пор не осознаёт и об этом не задумывается. Конечно, актёром я не стал, как опять же и большинство остальных. Но театр, народный, студенческий, – это довольно специфическая среда со специфическими задачами. Он и не готовит к сцене, он больше готовит к жизни, взращивает не профессионалов, а людей. И вот с этим, уверен, полный порядок у каждого, кто прошёл через «Гротеск».

Важно, что эти особенности и задачи студенческого театра очень тонко улавливал наш наставник. Поэтому Ярослав Боборыкин стремился создавать не репетиции, а пространство и расставлял акценты таким образом, что сами репетиции – процесс – становились для нас важнее выхода на сцену с премьерой – результата. Это чувство радости от предвкушения предстоящей репетиции свежо в моей памяти и сейчас, спустя много лет. Работая с большим количеством студентов, осознавая, что все они люди разные, с отличающимися актёрскими способностям, Ярослав Иванович умел в каждом разглядеть какой-то талант, каждому уделить время, каждого заразить своей любовью к театру. При этом он никого ни с кем не сравнивал. И если даже с целью наладить какую-то минимальную преемственность рассказывал нам о достижениях предыдущих поколений гротесковцев, тут же давал понять, что и мы уже сейчас точно не хуже, а завтра сможем гораздо большее, даже если понимал, что такое вряд ли случится… А ещё, осознавая, что у каждого своя судьба, в которой театр скорее эпизод, чем роман, ненавязчиво готовил нас к неизбежному будущему – регулярно говорил о том, что хоть нам всем очень хорошо сейчас вместе, но скоро мы попрощаемся с университетом, а соответственно, и с театром и с самим Ярославом Ивановичем, что видеться с ним мы после этого будем редко, всё реже и реже, почти никогда, а со многими из нас после нашего выпуска он, возможно, и вовсе больше не увидится. И при этом он всегда подчёркивал, что это нормально, что театр – это, конечно, прекрасно, но кроме театра у каждого из нас есть ещё своя жизнь, своё будущее, а это гораздо важнее.

– А то вот есть некоторые индивидуумы, которые до тридцати лет бегают ко мне, – рассказывал Ярослав Иванович. – Я гоню его, иди, говорю, работай, семью заводи, ты вырос уже, а он опять ко мне в театр.

Мы, разумеется, спорили с нашим наставником и этот пример про «некоторых индивидуумов», который он приводил в качестве отрицательного, воспринимали как положительный. Мы говорили Ярославу Ивановичу, что точно так же никогда его не покинем, что после окончания университета каждый вечер будем заглядывать к нему. А он в ответ хитро улыбался в усы. Он знал, что прав-то он, а не мы. Но при этом не спорил с нами, а просто ненавязчиво ещё раз подчёркивал, что готовит нас не к большой сцене, а к жизни, которая и есть самая-самая из всех сцен.

Через некоторое время после презентации в Аксаковском музее Пётр Фёдоров рассказал мне о том, что уникальность нашей книги в том, что она не только впервые объединила историю всех поколений «Гротеска», но и в том, что это в принципе первая книга о любительских театрах в Уфе. Я не проверял эту информацию. Но, если такое сказал Фёдоров… полагаю, в библиографических вопросах ему точно можно доверять. Так что выход книги о «Гротеске» – это ещё и важный факт в истории книгоиздания в нашем городе. Что ещё важно отметить в заключение, так это то, что «Гротеск» – это пусть и любительский, народный, но именно что театр. Как бы де-юре он не числился в разное время в структуре университета, но де-факто это точно не СТЭМ, не студия и уж тем более не кружок (эти этапы он быстро пережил ещё в эпоху «динозавров»), а именно что театр. Свидетельство тому – и качество спектаклей, и обилие наград, и богатство истории. Мне дорого это восприятие «Гротеска» как полноценного театра. Думаю, не только мне, но и многим другим гротесковцам разных поколений. Помню, как студентами, отправляясь на очередную репетицию, мы говорили, что идём в театр – произносили это с такой гордостью, с таким достоинством, как если бы играли как минимум где-нибудь в Большом или в Мариинке…

Сегодня, издалека наблюдая за успехами «хомо сапиенсов», радуюсь тому, что театр продолжает жить. Без Боборыкина, без нас, без наших предшественников, но он живёт. И не важно, насколько лучше или не лучше, чем раньше. Не хочу сравнивать, как не сравнивал Ярослав Иванович. Главное – что живёт, причём совершенно иначе, чем когда-либо. Пусть же живёт дальше. Пусть будут новые поколения. Главное, чтобы встречались они друг с другом чуть чаще, чем раз в 55 лет.