№10.2026. Борис Попов. Ласковая и требовательная

…В последний день октября 1900 года в семье профессора хирургии Казанского университета Ивана Александровича Праксина родился четвертый ребенок – дочь, нареченная в честь бабушки-француженки Анной. Благодаря последнему обстоятельству в семье Праксиных все знали французский язык, мама была влюблена в него не меньше, чем в русский. В марте 2000 года я передал Национальной библиотеке два десятка книг из фамильной библиотеки на французском языке.

Восприемницей от купели стала Софья Алексеевна Сперанская – мать будущего академика-патофизиолога. По времени рождения Асю (так ее звали в семье) можно назвать ровесницей века, в ногу с которым она прошла путь длиною в 87 с половиной лет, пережив за этот срок все перипетии, выпавшие на долю родной страны.

В евангельской притче о сеятеле слова Божьего заложена мысль о том, что «урожай» зависит не только от семян, но и от «почвы», на которую семя падает. В случае с мамой уверенно говорю, что почва была благодатная и семена дали весьма щедрые всходы – она была незаурядной личностью.

Родившись в семье потомственного врача, мама с детства выбрала медицину своей будущей профессией. Еще девочкой она подбирала больных кошек и собак, лечила и выхаживала их. С ней вместе строила «лечебницы» для животных и маленькая Варенька Адоратская, дочь известного в Казани революционера, участника событий 1905 года, в будущем директора Института Маркса – Энгельса – Ленина – академика В. В. Адоратского, в доме которого жила семья Праксиных. Варенька была хроменькой, и Ася очень жалела и оберегала свою младшую подругу.

Поступив в Казанскую Мариинскую женскую гимназию, Ася Праксина с жадным интересом погрузилась в учение. В гимназические годы она самозабвенно увлеклась классическим балетом: ходила на спектакли приезжавших балетных трупп, собирала открытки с фотографиями балерин, и сама с упоением танцевала на гимназических вечерах.

В 1913 году умер отец. Заботы о семье легли на плечи матери – Екатерины Клементьевны. Дочь полковника Уральского казачьего войска, она, вопреки казацким традициям, покинула родной Уральск и поступила на медицинские курсы в Санкт-Петербурге. Там стала посещать революционный кружок, руководимый неким М. В. Морозовым (впоследствии большевиком). В своем письме к маме после смерти бабушки в 1922 году Морозов писал, что на Катю Еремину он возлагал большие надежды, но, к сожалению, она «уклонилась... к мирной постепеновщине».

Все же ее «революционное прошлое» проявилось во время Гражданской войны. Когда Казань заняли белые, она скрывала у себя в доме председателя Самарского исполнительного комитета В. В. Дубянского, за что от красных получила документ, защищавший ее от обысков и разрешавший «свободный проход по гор. Казани». Удостоверение подписали председатель Военно-революционного трибунала Лацис и военный комендант города Кин.

Оставшись без мужа, Екатерина Клементьевна опиралась на отцовскую поддержку, часто ездила в Уральск. Ася любила эти поездки и там сдружилась с казацкой родней – Еремиными, Бородиными и Хохлачевыми. Ей импонировали нравственные ценности казачьей среды, их обычаи, традиции, жизненный уклад.

Устоявшийся уклад жизни семьи был нарушен революцией и Гражданской войной. Тем не менее Ася Праксина в 1918 году окончила гимназию с серебряной медалью, в связи с дальнейшим ходом событий так и оставшейся не врученной. Казань переходила из рук в руки. Старший брат – Александр – был мобилизован в колчаковскую армию со второго курса медицинского факультета. Второй брат – Борис – погиб в бою на подступах к Казани. Сестра Ольга оставила консерваторию и вынуждена была добывать хлеб насущный. Повсюду царили голод, разруха, людей косил сыпняк.

Отбросив мысль об университете, Анна пошла к «страждущим». Чтобы укрепиться в своем решении, она открыла наугад Библию и, не глядя, приложила к тексту палец. Открывшиеся ей строки восприняла как «указующий перст свыше» и поступила сестрой милосердия в сыпнотифозный барак. Там еще раз испытала судьбу – сняла с больного сыпняком вошь, посадила на руку и подождала, когда та ее укусит... Не заболела.

В 1921 году Анна поступила на столь желаемый медфак Казанского университета. Фамилия привлекла к ней внимание тех профессоров, которые хорошо помнили покойного Ивана Александровича. Она не воспользовалась этим. Наоборот, считала, что во имя памяти отца она не имеет права учиться как попало. Училась увлеченно. Обладая цепкой памятью и аналитическим мышлением, она буквально поглощала медицинскую премудрость, получая по всем дисциплинам только «весьма» – высшую оценку того времени.

Через год за день до ее дня рождения умерла Екатерина Клементьевна. Перед смертью она говорила: «Бедная, как ты будешь жить? Ты такая неприспособленная...» На последнем курсе Анна вышла замуж за веселого и остроумного однокурсника Леонида Попова. Получив врачебные дипломы, супруги отправились на поиски работы. Судьба привела их в Тверскую губернию в достославное село Овсище, упомянутое А. Радищевым в «Путешествии из Петербурга в Москву». Стали работать в сельской больничке. Шел 1926 год. В октябре того же года молодые супруги были осчастливлены рождением довольно беспокойного и крикливого ребенка. Чтобы его угомонить, отец и мама, чередуясь, носили его на руках. Отец рассказывал ему что-то, а мать пела французские песенки. Под звуки их голосов младенец засыпал.

В 1930 году молодые врачи перебазировались в Уфу, где встретили своих казанских однокурсников – А. Р. Шустера, М. В. Рутеса, В. А. Кудревицкого и других. В Уфе же оказался гимназический товарищ старшего брата – В. А. Тушнов, тоже врач. Каждый из них внесет свой вклад в здравоохранение Башкирской республики, а добрые отношения будут им сопутствовать до конца жизни.

На первых порах оба супруга работали на железной дороге. Но через некоторое время мама перейдет на работу в Бакинститут к профессору С. А. Белявцеву.

Маму влекла научная работа. Еще в студенческие годы ее способности заметил университетский профессор Н. А. Миславский и перед окончанием университета предложил ей остаться при кафедре. Мама отказалась, считая себя не пригодной к тому, что она называла «уделом избранных». Теперь же она с увлечением окунулась в исследования, начав разрабатывать тему, предложенную профессором. Хорошо помню пухлую рукопись, долго хранившуюся в ящике письменного стола. Работа осталась незаконченной – помешали репрессии конца 30-х годов, несчастной жертвой которых стал профессор С. А. Белявцев.

Репрессии коснулись и Праксиных. В начале 30-х был арестован по ложному обвинению мамин старший брат. Мама ни на минуту не поверила в реальность обвинения и с замечательной настойчивостью писала письма в различные инстанции, вплоть до самого Л. П. Берии, доказывая невиновность брата. Она не позволила себе отречься от него и на вопрос анкеты о наличии репрессированных родственников отвечала: «Брат Александр Иванович Праксин».

В 1936 году с лёгкой руки Всеволода Алексеевича Тушнова мама перешла в мединститут на кафедру детских болезней – в Детскую клиническую больницу к профессору Григорию Васильевичу Голубцову. В те годы больница занимала повисший над Южным косогором бывший архиерейский дом с чудесным видом на забельские дали. Это был прекрасный дом в два крыла с примыкавшими к нему фруктовым садом и небольшим парком, где родители могли встречаться с выздоравливающими детьми. С тыльной стороны здания тянулась просторная застекленная веранда, куда в теплое время года выносили кровати с больными детьми. Под окнами веранды тихо шелестели кусты акаций и сирени.

Окна маминой лаборатории выходили прямо на веранду. Бывая у нее на работе, я всегда заставал ее склонившейся над микроскопом. В «микромире» детской больницы царил дух сотрудничества, любви и сострадания к больным детям. Каждый стремился облегчить их участь, спасти от смерти. Период работы в детской больнице мама считала самым счастливым временем в ее трудовой жизни.

Я часто бывал в детской больнице, хорошо помню гулкие металлические плиты вестибюля, тишину коридоров, деловую обстановку лаборатории. Все это осталось в невозвратном прошлом.

Оказавшись в системе Башмединститута, мама сошлась с близкими ей по возрасту дамами-врачами и вместе с ними принимала деятельное участие в разных научных и культурных мероприятиях. Запомнилась подготовка к костюмированному балу по поводу встречи нового, 1938 года. Ангелина Александровна Шустер, Галина Викторовна Трайнина (жена директора института, дочь небезызвестных Галановых), Кадрия Искандеровна Кутлубаева и мама обсуждали карнавальные наряды, ходили в оперный театр, где взяли напрокат костюмы.

Особенно мама сдружилась с Лидией Григорьевной Шепелевой – женой преподавателя кафедры лечебной физкультуры, Ольгой Александровной и Людмилой Смородинцевыми – сестрами известного патофизиолога академика А. А. Смородинцева. Все бывали друг у друга в гостях, семьями выезжали на природу, а летом 1938 года совершили так называемую «кругосветку».

Это было незабываемо. Отчалив от станции ОСВОД (около устья Сутолоки) под песню «Из-за острова на стрежень», на большой лодке поплыли вниз по Белой. Проплывая мимо Южного косогора, мама приветливо помахала рукой любимой детской больнице. Под железнодорожным мостом лодку без «экипажа» протянула на буксире моторка, и вновь с пассажирами она понеслась дальше вниз по течению. Останавливались в живописных местах, рыбачили, купались и к вечеру добрались до деревни Черниковки...

В годы советско-финского конфликта и Великой Отечественной войны мама работала в эвакогоспитале № 1741. Помню, как осенью 1939 года она появилась в военной форме с одной «шпалой» в темно-зеленых петлицах – военврач 3-го ранга по званию и начальник химбаклаборатории. Ей, 39-летней женщине, очень шла военная форма. Не устраивал шлем-буденовка, но он вскоре был заменен на синий берет. Шлемом завладел я и чувствовал себя причастным к тем событиям. Теперь, когда я слышу песню «С чего начинается Родина», вспоминаю не отцовскую, а мамину буденовку.

Труд в госпитале был поистине самоотверженным. Медперсонал работал с полной нагрузкой, не жалея сил. Раненые поступали постоянно, в первую военную зиму много было обмороженных. Все вновь прибывшие и те, кто находился на излечении, не миновали лаборатории – анализы, анализы, анализы... К тяжело раненным сотрудники лаборатории шли сами. Все было подчинено одному – возвратить бойцов в строй или вернуть их к мирной жизни. Узнавая о смерти раненых, мама страшно переживала и, придя домой, делилась со мной своими впечатлениями. Однажды рассказала о летчике, ставшем жертвой злой диверсии, – хлебнул вместо воды (а может, водки) какой-то кислоты. С сильным ожогом ротовой полости и пищевода он поступил в госпиталь. Резиновая трубочка с воронкой, вживленная напрямую в желудок, заменила ему пищевод.

В свои 40 с небольшим похудевшая от недоедания мама выглядела очень молодо. Один лейтенант, пришедший на анализ крови, сказал ей: «Пожили бы вы с мое…» Это замечание юнца очень ее насмешило.

Меня несказанно удивляли рассказы о том, что некоторые раненые, пришедшие на анализ крови, при виде ее теряли сознание.

Вместе с мамой в лаборатории тяготы труда военного времени делила пришедшая из детской больницы Таня Попкова. По сути дела, мама сформировала Таню профессионально и нравственно, привив ей чувство высокой ответственности за свое дело. Таня вскоре ушла на фронт, дошла до Берлина, где и встретила Победу. Татьяна Ивановна, ставшая Смирновой, осев в Ленинграде, часто писала «дорогой Анне Ивановне», присылала ей посылки. Когда приезжала в Уфу, обязательно навещала маму, и встречались они как любящие мать и дочь. Когда мама умерла, Татьяна Ивановна прислала деньги с просьбой купить розы и поставить к ее фотографии. Одна из роз долго не хотела увядать, словно неумирающая Танина любовь.

Лаборатория, руководимая мамой, не раз завоевывала переходящее Красное знамя Наркомата обороны СССР. Ее работа в госпитале была отмечена медалью «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Кончилась война. Эвакогоспиталь № 1741 расформировали. Маму пригласили на должность ассистента кафедры микробиологии к профессору Н. И. Мельникову. Как же было тяжело начинать! Мама с ужасом почувствовала, что освоение учебного материала идет невыносимо трудно. Память, ослабленная дистрофией военного времени и долгим отсутствием умственных упражнений, со «скрипом» воспринимала специальную литературу. Но ежедневные тренировки дали свои результаты. Через короткое время память заработала как в молодые годы. Студенты ее полюбили и искренне благодарили «за человечность и знания, которые она им дала».

Николай Иванович Мельников узрел у мамы особую склонность к научной работе и «перетащил» ее в НИИ имени Мечникова. Она с увлеченностью обратилась к научному творчеству. Тема, связанная с дизентерией, стала средоточием ее научных интересов. Она много читала специальной литературы, выписывала «Журнал микробиологии и эпидемиологии» (ЖМЭИ), ставила опыты, выступала с научными докладами, получавшими высокие отзывы специалистов… Но, как говорится, «заел быт». К тому же профессор заменил уже основательно разработанную тему совершенно новой. Начинать с нуля – поздно и обидно. И мама ушла на железную дорогу, туда, где начиналась ее уфимская трудовая биография. Там, в дорожной санэпидстанции, в качестве заведующей баклабораторией она проработала до ухода на пенсию.

Где бы ни работала мама, ее всегда отличали обостренное чувство долга, требовательность к себе, высочайшее качество работы. Ее выводам и заключениям доверие было безусловное.

Идеалистка по натуре, она была чужда корыстолюбия и зависти. Шла к больным по их первому зову, готова была помочь всегда и всем, не ожидая за это никакого «воздаяния». Чувство сострадания к слабым и больным, особенно к детям, было ей присуще в полной мере.

Будучи патриоткой в самом лучшем смысле этого слова, она радовалась достижениям страны и близко к сердцу принимала ее беды. Когда во время войны начался сбор средств на оборону страны, она без колебаний и сожаления отдала все свои облигации и серебряные вещи. Помню изящную серебряную дамскую сумочку, хранимую мамой как память о ее матери, – и она ушла в фонд обороны.

Ее самоотверженное участие в борьбе с эпидемией холеры было оценено грамотой Минздрава РСФСР, а вклад в здравоохранение республики – Почетной грамотой Верховного Совета БАССР.

Мама обладала эрудицией, общим и профессиональным кругозором, постоянно читала художественную и медицинскую литературу, периодику, с интересом следила за международной жизнью, событиями в стране и Башкирии. Она совершенствовалась во французском языке и самостоятельно изучала немецкий и английский. Кроссворды того времени мама щелкала как семечки. Знакомые звали ее «ходячей энциклопедией». С ней было интересно и поучительно беседовать. Она не жаловала «бабьи сплетни» и не терпела пустословия – все было взвешенно и основательно. А как она говорила! Как писала! Это был образец правильной устной и письменной речи. Профессор Н. И. Мельников восхищался ее слогом и грамотностью. Мама отлично знала русскую классическую литературу. Круг ее интересов был чрезвычайно широк и разнообразен. Наука и техника, искусство и спорт привлекали ее внимание. Она удивила меня тем, что, будучи неверующей, в дни шахматного турнира в Багио между А. Карповым и В. Корчным пошла в церковь, поставила свечку и молилась о даровании победы А. Карпову. Потом серьезно утверждала, что ее молитва дошла до Бога.

Природа одарила ее тонким и безошибочным вкусом и способностью распознавать людей. Ее страстью были цветы. Еще до войны в саду старого двора с маминой легкой руки все соседи перед окнами своих квартир разбили цветники, которые по вечерам благоухали ароматами. Со своими георгинами мама участвовала в праздниках цветов, вела переписку с другими цветоводами и чувствовала себя счастливой в любимом цветнике. Одна особа ей сказала:

– Какая польза от этих георгинов? Лучше бы картошку посадили.

На это мама ответила:

– Прекрасное также полезно.

Еще с детских поездок в Уральск мама полюбила лошадей и с азартом следила за соревнованиями по конному спорту. Ее любимицей была олимпийская чемпионка Е. Петушкова. В последние часы жизни маме грезились лошади, и она требовала, чтобы я «принес воды и напоил лошадей».

Особой любовью пользовались у нее хоккеисты ЦСКА. Она знала, кто с чьей подачи забил гол, как стоял Владик Третьяк, как играли Анатолий Фирсов, «Володичка» Петров, «Крутик», «Харламчик» и другие. Она вела календарь игр, посылала армейцам поздравительные телеграммы по случаю побед и укоризненные при поражениях за подписью – «Друзья». Из тренеров выше всех ставила А. Чернышова, а из спортивных комментаторов – Н. Озерова.

К 80 годам у нее «отключился» один глаз, но она продолжала следить за событиями международной и внутренней жизни страны по газетам, радио и телевидению, болезненно переживая все негативные явления нашей действительности.

Мама была хорошей женой. Она поддерживала отца в его научном росте, благодаря чему он до войны защитил кандидатскую диссертацию. В годы войны мама с верой и надеждой ждала его с фронта. К сожалению, война разрубила их брачный союз, но, даже не вернувшись в семью, отец продолжал хорошо отзываться о маме.

Она была замечательной матерью, ласковой и требовательной, страстно желавшей видеть сына образованным и полезным обществу человеком.

Внуки нежно любили и уважали свою добрую и мудрую «бабушку Асю», а один из них, побывав у нее, сказал: «Я получил заряд интеллигентности».