Талгат Аюпов. Эпизоды моей жизни

НАЧАЛО НАЧАЛ

А началось всё это с того, что я решил привести в порядок свой архив, выбросив то, что никому, кроме меня, интереса не представляет. Естественно, стал вчитываться в то, что подлежит уничтожению. Над чем-то посмеялся, над чем-то задумался, о чём-то пожалел, и вдруг меня осенила мысль: почему бы эту кучу мусора не просеять, чтобы остались только рациональные зёрна. Сел за компьютер и начал отбирать интересные, на мой взгляд, эпизоды. Затем систематизировал их в хронологическом порядке. Потом дополнил комментариями, и получилось то, что получилось. А получилось фактологическое повествование для домашнего чтения, даже не столько детям, сколько внукам, – дабы не забыли, в какое время жили и какими были их предки. Даже, думаю, гордиться станут и об этом говорить своим детям и внукам. Сколько они будут помнить – столько мы и проживём. Таков предел моих мечтаний, к большему я и не стремился.

*  *  *

Я не помню, кем я хотел стать в детстве, но использовал любую возможность, чтобы испытать себя в каком-либо качестве. Говорят, неплохо пел, но на республиканском конкурсе не вошел даже в призовую тройку. Занимался авиамоделизмом, хотел поступить в аэроклуб, но не прошел медицинскую комиссию: при удачном росте оказалось неподходящее расстояние между коленями. Хотел стать геологом, но завалил вступительный диктант. Пытался стать военно-морским инженером, но споткнулся на экзамене по физике. Задумал поступить на переводческий факультет Московского института иностранных языков, но количество синтаксических ошибок в сочинении превысило моё ретивое желание. Хотел профессионально вырасти по полученной специальности, но трудности достижения места непосредственной работы оказались камнем преткновения на пути следования к успеху.

Всё остальное – благодаря комсомолу, который раскрыл мои возможности, совпадающие с моими желаниями, и из своего нелегкого детства и юности, без «лохматой» руки, я достиг того, о чём не мечтали даже мои родители.

Поучительна ирония поэта: «Не делайте под Маяковского – делайте под себя!» С годами понял, что самый надёжный человек, который может решить мои проблемы, – это я сам!

РОДИТЕЛЬСКИЙ ПРИЧАЛ

Жили мы в городе Уфе, в частном доме по ул. Левая Набережная, д. 23, – на так называемой Цыганской (Кооперативной) поляне.

Именно здесь на 24 сотках два родных брата: Гарей и Султан Аюповы, женатые на двух родных сестрах – Сайме и Гульсум, – в начале тридцатых годов построили пятистенный деревянный дом. В правой половине дома обитала семья Гарея и Саймы с детьми: Таслима, Венера, Талгат и Ляля. В левой половине – семья Султана и Гульсум с детьми: Зиля, Зухра, Роза, Фанир.

У каждой семьи были свои 12 соток земли, отдельный вход, общие сени, своя печь, свой подпол. Но и была одна общая дверь в общей стене, через которую перетекала детская масса с одной половины на другую, и наоборот. Половина – это квадратов 16, два из которых приходились на печь. Мамина кровать, узкий деревянный диван («папин»), стол, швейная машинка «Зингер». Дети спали на полу. Так было теплее под общим одеялом.

Мой папа – Аюпов Гарей Давлетович (1907–1943 гг.) – родился в деревне Каратяка Кушнаренковского района, рано остался без родителей. Мама – Аюпова Сайма Мустафиевна (1911–1953 гг.) – родилась в деревне Ново-Курмашево Кушнаренковского района, в многодетной крестьянской семье.

С чердака нашего дома мы в детстве кричали, изображая радио, в трубу от папиного граммофона и играли в фотографа, используя оставшуюся от папиной деятельности треногу и сотни сохранившихся фотонегативов на стекле. Жаль, что ни у кого не хватило ума сберечь хотя бы часть из них на память. Но во многих деревнях Кушнаренковского, Салаватского и других соседних районов еще до недавнего времени могли вспомнить и показать плоды деятельности разъездного фотографа.

С началом Великой Отечественной войны папа стал работать в системе охраны завода им. Кирова в городе Уфе, откуда и был призван 25 июня 1942 года в действующую Красную армию. Только 18 марта 1947 года за № 2/163 Ждановский районный военный комиссариат города Уфы направил официальное извещение Аюповой Сайме Мустафиевне: «Ваш муж, Аюпов Гарей Давлетович, уроженец д. Каратяка Кушнаренковского р-на БАССР, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявил геройство и мужество. В ноябре 1942 г. пропал без вести. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии».

А мы всегда надеялись, что он жив. Тем более что все, знавшие папу, – а он был очень темпераментный, рисковый – говорили: «Такие люди, как Гарей, не погибают. Он жив, не может пропасть». Я даже не успел понять, что у меня был папа. 220 рублей пенсии на четырёх несовершеннолетних детей были по тем, карточным, временам меньше, чем на рынке стоила буханка черного хлеба.

Страшное слово «война» не только всех напугало, но и опустошило семьи, забрав главных кормильцев. Несмотря на это, у нас постоянно кто-то проживал из деревенской родни. Шамгун-абый из Бакраково – пока учился на бухгалтера; Мансаф-абый – сын Закарии Аюпова из Зилим-Караново; сын сестры отца Фархиямал – Заки, которого мама забрала из детской колонии; сестра дедушки.

Зуриней (бабушка) была очень старенькой. Однажды она не удержала в руках горячий чугунок с супом и уронила его, потом собрала с пола лапшу и накормила нас, лопали только так.

Когда в город хлынул поток эвакуированных, обе сестры с детьми перешли в одну половину, а в другую подселили семью из Рыбинска: дядя Коля – инвалид, тетя Валя, двое детей и бабушка. Ещё два парня, которые работали на Моторном заводе и частенько оставались ночевать прямо в цехе, потому что добраться до нас после работы по бездорожью у них просто не было сил.

Бедная мама. Она осиротела вместе с нами. Не имея образования, профессии и работы, в одночасье она лишилась всего: мужа, достатка, покоя, защиты. Выручали волевой характер и большой авторитет среди родственников. Эта красивая моложавая чёрненькая татарочка никогда не плакалась. Бралась за все, что могло бы хоть как-то поддержать жизнь семьи.

Были и в ту пору подлые, что пользовались нуждой других. Однажды мама притащила большой бумажный пакет «крахмала», но когда его вскрыли дома, то оказалось, что ей продали сырой речной песок, который хрустел внутри пакета, как настоящий крахмал. Все горько рыдали.

Во время войны в Уфе было много госпиталей. Мама «доставала» там кровавые обрывки рубашек, кальсон, отстирывала их, красила, шила из них платья, везла в деревню менять на что-нибудь съестное. Или перепродавала из-под полы остродефицитные галоши и бижутерию.

Вела изнурительную гонку на ножном «Зингере», чтобы к очередной «толкучке» успеть сшить дамский плюшевый жакет или телогрейку и сбыть их. При этом прятала продукт своей индивидуальной трудовой деятельности от бдительного ока милиции, которая постоянно проводила облавы на таких бедолаг, как и она. Можно было не только лишиться собственного товара, но и «загреметь» за спекуляцию. Мама часто брала меня с собой на Красноярскую «толкучку» в конце улицы Новомостовой, и я всегда с животным страхом воспринимал угрозу: «Атас!» Я тогда еще не понимал, как должен тебя защищать, и со всех ног бежал к родственникам со слезами на глазах: «Забрали!» – чтобы те успели припрятать остатки швейной продукции.

Не уберегли мы тебя и от чиновничьего сволочизма. Ты ещё не знала, что уже вдова воина, погибшего в Великой Отечественной войне, и от безысходности голодного существования с четырьмя детьми неоднократно пыталась найти поддержку в органах социальной защиты. Сестра Таня, в то время студентка пединститута, которой было уже 23 года, рассказала, что на вопрос мамы: «Что же теперь мне, вешаться?» – там ответили: «Вешайтесь». Последние годы мама много и тяжело болела. «Скорая» оказывала помощь на дому, но толку было мало. Несколько раз мама прощалась с нами, давала наказы. Главное – учиться, только таким путём можно выбиться в люди и найти место в жизни.

Сегодня ты бы гордилась нами: все мы получили высшее образование и нашли своё достойное место в жизни. Я достиг того, о чем ты даже не могла мечтать. Жаль, что результатами моей благополучной жизни ты так и не смогла воспользоваться.

Моя старшая сестра Таслима окончила Уфимский педагогический институт. Учительница немецкого языка в школе № 34, затем – № 100 г. Уфы. Отличник народного образования РСФСР. Ей было присвоено звание «Старший учитель». Она не отдала нас в детский дом, как предлагали органы опеки, и сохранила семью. Её нравственный высочайший поступок предопределил в целом и мою судьбу. Низкий ей за это поклон. Спасибо за терпенье. Прости меня и за твои слезы.

Сестра Венера Гареевна начинала обучение в Уфимском авиационном институте, а окончила Башкирский сельскохозяйственный институт. Инженер, учитель, увлечённый флористикой. Живет в Челябинске. Вечный наставник и совесть нашей семьи.

Сестра Ляля окончила техникум пищевой промышленности и ВЗФЭИ. Технолог-пищевик, экономист. Живёт в ближнем зарубежье – в г. Калуш Ивано-Франковской области на Украине.

ОТРОЧЕСТВО

В школьные годы я был достаточно шустрым пацаном и, чтобы усидеть на одном месте, должен был быть обязательно чем-то занят. Поэтому с первого класса наша учительница очень часто меня на уроках спрашивала и таким образом увеличивала объем моих знаний, повышала качество оценок и решала проблему моей усидчивости (в начальной школе № 64).

Проблема в перемены решалась значительно проще – директор школы отводил к себе в кабинет или в учительскую и ставил там в угол, чтобы, не дай бог, что-нибудь не учудил. С другой стороны, это была, на мой взгляд, благотворительная акция: в перерыв учителя пили чай, ну и мне в те голодные времена кое-что доставалось.

*  *  *

Маму частенько приглашали в школу. Проблемы были не в обучении (оценки не ниже 4), а в очередном мальчишеском озорстве. В то время тетради были в большом дефиците, поэтому иногда приходилось их делать самим из упаковочной бумаги. Такая тетрадь у меня была по «Арышанию», то есть по арифметике. Писали мы перьевыми ручками, а чернильница была одна на две парты. Моя соседка Нина Семёнова (жила в бараке артели «Луч» и была года на два меня старше) сидела слева и, поворачиваясь вправо, чтобы обмакнуть перо в чернильницу, которая стояла на парте сзади нас, превысила предел безопасности и воткнула мне перо чуть ниже брови, едва не повредив глаз.

В третьем классе я участвовал в театрализованном представлении «Стрекоза и муравей», и, естественно, на всю оставшуюся школьную жизнь ко мне приклеилось прозвище «Муравей».

Семилетняя школа № 34, куда нас отправили учиться дальше, располагалась на Екатерининском тракте. От реки Белой булыжная мостовая на Оренбург пересекала Цыганскую поляну с севера на юг – это улица Лаврентия Павловича Берии. После того как вся страна пропела: «Берия, Берия вышел из доверия, а товарищ Маленков надавал ему пинков», улицу переименовали, и она стала называться улицей Зои Космодемьянской.

Все, что оживляло экономику Цыганской поляны, находилось здесь, на этой улице с тротуарами из жидкого асфальта, шаг влево или шаг вправо в любой переулочек – остаешься без галош.

Тракт был всегда заполнен послевоенными студебекерами, ЗИСами, полуторками, телегами, запряженными лошадьми и коровами, а также стадами всевозможной скотины, ожидающей наведения мостовых плашкоутов через Белую перед последним броском на бойню мясокомбината.

Среди этой массы снуют пацаны с бидонами: «Воды, кому холодной воды?» – стакан за пятак. Здесь же мелкие торговцы: «Кому тянучки, за рубль штучка?»

У реки слева на небольшом песчаном пляже огорожена площадка для пленных немцев. Сюда их приводили под конвоем для восстановления деревянного моста, снесенного весенним половодьем. Мы скрытно устраивались на высоком берегу и из рогаток мстили за своих погибших отцов. Интересно было наблюдать и за нашими мужиками – вчетвером они многопудовой дубовой «бабой», балансируя на неустойчивых настилах, забивали сваи, подбадривая себя протяжным: «Эй, ухнем! Ещё разик, ещё раз!» Тяжелейший труд. Ведь их надо было забить достаточно много на расстояние почти 100 метров и в самый короткий срок, так как никакой другой объездной дороги в город не было.

С левой стороны улицы, вдоль реки вверх по течению – крупный по тем временам лесопильный завод, на котором было занято все трудоспособное население, созываемое на работу рано утром протяжным заводским гудком. На реке – плоты. На берегу – брёвна, которые закатывали на лесопилку. К сожалению, потом она сгорела.

Рядом – база «Заготзерно», где извозчиком при своей лошади работал мой дед Мухамадеев Мустафа – картатай. Хозяйственный был дед – у него в сарае было вёдер пять гнутых ржавых гвоздей, которые он подбирал на дороге. Замечаю, что и у меня таких гвоздей немало. На всякий случай. При нём – вечная домохозяйка, скромнейшая и добрейшая моя бабушка Тайфа – картиней, или, как её называли, ак эби, – белая бабушка. Она пользовалась огромной любовью не только родных, но и соседей. Это – мамины родители, жили они по улице Луговой в доме № 5. Блины из толчённого в ступе пшена, или кыстыбый, были для нас самым любимым бабушкиным угощением. Пшеничную муку она молола из зёрен на жерновах: два дубовых чурбака по 20 см, набитых изнутри кусочками металла, с отверстием и удерживающим штырём в центре. Сверху ручка в ладонь, и крутишь вкруговую. Занятие не из лёгких, но приходилось.

Невдалеке – наша семилетняя двухэтажная кирпичная школа № 34. В ее дворе и по сей день растут высокие сосны. На центральной аллее у нас проходили занятия по физкультуре.

Самое хорошее время – лето: купание, рыбалка. Играть ходили к устью Дёмы. Туда же, у кого была, водили пасти скотину. Однажды корова преподавателей Судаковых (их дом стоял напротив школы № 64 в переулке) нагнала меня, подхватила на рога и сбросила под берег к реке. Удача состояла в том, что рога попали мне со спины под руки. Да и рубашка была из вечного – «чертового» – материала, которую носить – не сносить. У Судакова я учился потом в техникуме, он преподавал геодезию.

В город переправлялись на лодке, которую надо было ежегодно конопатить и смолить. Когда сестра Таслима училась в пединституте и возвращалась поздно, то я поджидал её на берегу. Уже в вечерних сумерках, когда невозможно было её разглядеть на противоположном берегу, для профилактики кричал: «Таня!» В ответ кто-нибудь, бывало, крикнет: «Нет её пока». Через некоторое время процесс повторялся. И если сестра кричала с того берега: «Талгат!» – я садился в лодку, независимо от погоды, и плыл её встречать. Процедура эта была достаточно сложной и трудной. Сама лодка – плоскодонка – тяжелая на ходу. Вёслами тоже сотни раз помахать нужно. Течение реки довольно резвое, и напрямик не проскочишь – снесёт вниз. Приходилось вначале подниматься вверх против течения, а потом с учётом сноса выруливать к противоположному берегу, где скорость течения была более высокая и нужно держать ухо востро. Но у нас, кто жил непосредственно на берегу реки, все могли управлять лодкой.

Осенью – непролазная грязь. Резиновые сапоги были мечтой каждого мальчишки, но не все могли её реализовать. До глубокой осени – ботинки за плечо и босиком до школы, и только там – снова в обувку.

Зимой – лыжи, санки, таратайки. Фуфайки на вате – самый фирменный вид одежды. Даже заплатки на неё ставили как украшение. Печь топили дровами, их заготовка на зиму была моей обязанностью. Деревянные «козлы», двуручная пила и... сноровка. Керосиновая лампа – вместо лампочки Ильича. За керосином ходили в город с десятилитровым бидоном. В начале улицы Пушкина у керосиновой лавки, напоминающей блиндаж, надо было ещё и в очереди постоять.

Весной – ожидание ледохода и наводнения. Ледоход был для нас очень важным событием. Это было страшное и захватывающее зрелище, когда метровый, а то и более лёд под натиском стихии трещал, дыбился, выползал на берег, грозил заторами, вызывал панический страх. Особенно когда начинались первые подвижки льда и последние пешеходы метались в поисках возможности выскочить на берег по отколовшимся льдинам, или когда по реке проплывали снесённые дома и дворовые постройки. Однажды на большой льдине осталась запряженная в сани лошадь. Хозяин сам успел выскочить на берег, а её так и унесло вниз по течению. Многие свидетели этого случая плакали, но никто не смог ей помочь.

В половодье можно было готовить дармовые дрова, которые неслись по реке вперемешку со льдом. Если брёвна плыли рядом с берегом, то выдёргивали их баграми. Если ими нельзя было достать, наш сосед дядя Семён Арбузов использовал следующее приспособление: фунтовую гирьку привязывал к прочной верёвке и, раскрутив с руки, забрасывал ее так, чтобы веревка обернулась вокруг бревна, а потом оставалось только подтянуть его к берегу. В это время шла рыба, и в мутной весенней воде её ловили черпалками, такая сеть на круглом деревянном обруче, закрепленном на длинной рукояти. В начале половодья, когда вся Цыганская Поляна оказывалась под водой, передвижение только на лодках, как в Венеции. Дома затапливало по окна и даже выше, поэтому жить приходилось на чердаке. Температура низкая, обогрева – никакого. Так и кутались кто во что горазд. И получались каникулы, так как школу тоже затапливало. Правда, школьники старших классов всё же продолжали учебу на втором этаже, куда их на лодках подвозили родители.

В конце концов половодье сыграло и с нами злую шутку – нижние венцы деревянного сруба настолько прогнили, что в стене со стороны реки вымыло бревно и образовалась большая дыра. И только после этого и бесконечных мытарств нам как семье погибшего в 1954 году выделили комнату в коммунальной двухкомнатной квартире деревянного дома на улице Социалистической. «Кухня» – стол в проходном и тёмном коридоре без окон, с керогазом для приготовления пищи. Печное отопление, и опять проблема заготовки дров. Вода – из уличной колонки. Зато у нас наконец-то был электрический свет.

*  *  *

С питанием всегда были большие проблемы. Весной мы частенько заготавливали крахмал: собирали с огородов после половодья остатки картофеля, который сушили, разложив на крыше, а затем перетирали в муку для блинов. Ухитрялись делать лепёшки из черных зёрен серой лебеды. Крапива, ботва свёклы – деликатесы. Собирали щавель, дикий лук и всё, что в природе есть съестное. Главная пища – картошка в мундире, так меньше отходов. Но её надо было растянуть, чтобы и на семена для следующей посадки осталось.

На лето меня частенько отправляли на пропитание к родственникам в деревню. Одно время Султан-абый работал продавцом в продовольственной лавчонке посёлка 5-й Совхоз. Это теперь в районе торгового центра «Метро», справа. Я иногда приходил к ним в гости. Жили они скромно в небольшом домишке, но по тем временам в достатке – держали корову. Смущала назойливость мух, поэтому Гульсум-тутей давала мне поручение их уничтожать и за каждую голову обещала платить по 5 копеек. Навыки по ловле мух у меня с малолетства были профессиональными (и сейчас не утрачены), так как для нас это была лучшая наживка, на которую великолепно клевала баклёшка. Естественно, в первое же своё посещение я выловил всех мух в доме, полный спичечный коробок. Их пересчитали по головам, оказалось штук 50. Тётя заплатила мне за выполненную работу, как и договорились. В связи с тем, что она вначале недооценила мой профессионализм, предупредила: теперь будет платить за штуку только 3 копейки. А когда я принёс уже две коробки с мухами, она, заподозрив, не без оснований, что значительная часть из них выловлена в скотном сарае, они и по виду-то отличались от сытых домашних, заплатила мне после аккуратного пересчёта по одной копейке за штуку. Для меня, десятилетнего пацана, это были очень большие деньги. Заработанных денег мне хватило не только на кино, но даже на мороженое, как, думаю, и предполагала тайно моя тётушка, заключая со мной необычный договор.

В деревне Бакраково Гафурийского района (стояла на берегу реки Белой) жили зуриней, старшая папина сестра Махубьямал, добрейшей души человек, и зуратей, дедушка Нурулла. Со слов его приёмного сына Хасана, наш дед в составе царского полка участвовал в подавлении революции в Китае. Вернулся героем – три креста. Но когда произошла Октябрьская революция в России, надо было скрывать это, и кресты выбросили. Документы несколько десятилетий хранились в семье, но при переездах с одного места жительства на другое были утеряны. Нашей бабушке во время уборочной страды доверяли очень ответственное задание – она должна была у себя дома выпекать ржаной хлеб для тех, кто работал в поле. Она выпекала несколько партий в своей печке дома и так уставала, что, садясь пить чай, роняла голову на грудь и засыпала. Бабушкин пышный, из горячей печи «деревенский» хлеб со свежайшей сметаной из-под сепаратора – это что-то. С братом Раисом ходили по ягоды или ловить пескарей на перекате у паромной переправы. Паром представлял собой небольшой баркас с площадкой, на которой помещалась лошадь, запряженная в телегу с грузом. Баркас был выше по течению заякорен на длинном тросе, а от берега до берега был другой канат, который тянули сами пассажиры. В той же деревне жил двоюродный брат мамы, Шамгун-абый, инвалид войны, который великолепно играл на скрипке и сочинял стихи. Совсем недавно узнал, что Рашит Хужин, председатель профкома «Салаватнефтеоргсинтеза», его сын, это мой троюродный брат, а мы с ним так ни разу ещё и не встретились.

Каждое воскресенье в центре деревни праздник, большой и богатый базар, на который съезжались жители близлежащих деревень не только купить-продать, но и пообщаться. Мы с пацанами проводили время у водяной мельницы, на которую привозили молоть зерно со всей округи. Любопытно было наблюдать толпы паломников, которые с железнодорожной станции Белое Озеро шли через деревню на богомолье в село Табынское, чтобы поклониться знаменитой иконе Табынской Божией матери.

С дедушкой частенько колесили по полям и фермам на тарантасе, в который был впряжён конь по кличке Герой. Был безмерно счастлив, когда дедушка доверял мне править.

Не раз с мамой бывали и в деревне Шаганай Салаватского района у бабушки Маргубъямал (тоже папина сестра) и дедушки Хамзы. Дед держал несколько семей пчёл и, когда гнал на медогонке мёд, давал нам его пить в тёплом виде. Хотя село, где родился Салават Юлаев, в давние времена спалили дотла, в народе считают Шаганаево его родиной, и на пригорке, выше деревни, есть посвященный ему музей. В конце 20-х – начале 30-х годов несколько семей, в том числе и наши родители, переселились сюда из Кушнаренковского района и организовали колхоз. Здесь в 1932 году родилась моя сестра Таслима, и потом родители переехали в Уфу. Шамгун-абый Хужин в своих воспоминаниях написал о жизни переселенцев в Шаганаево и о том, что мой отец Гарей-жизней пользовался большим авторитетом. К нему часто вечерами приходила молодёжь слушать граммофон, который он приобрёл в Уфе и который был тогда в большую диковинку.

*  *  *

Учителем черчения и рисования был у нас тогда еще молодой и малоизвестный Борис Федорович Домашников. В классе шестом (1952–1953 гг.) одноклассник мой, Колька, забаловался, и его поставили в угол у круглой печки – голландки. Борис Федорович слегка картавил, и ученики частенько подтрунивали над ним. Особенно старался Колька. Только учитель отвернется – тот гримасу, в классе смех. Учитель пытается унять, но только отвернется – опять. Тогда, не выдержав, Борис Федорович берет в руки голову Кольки, бьёт оной по печке, приговаривая, чтобы тот прекратил свои шуточки. И до того распалился, что поранил-таки Колькину голову о рифленый обруч голландки. Пролитая кровь (ну сколько ее может быть в пустой Колькиной голове?) и стала главной причиной отрешения Бориса Федоровича от должности. И слава богу! Ведь именно после этого случая Борис Фёдорович Домашников занялся только живописью и преуспел так, что стал мировой знаменитостью. Его можно было частенько встретить на берегу Белой с этюдником, в неизменной беретке. А жил он здесь же, на Цыганской Поляне, недалеко от школы. Хорошо знал нашу семью (его брат Иван даже одно время ухаживал за моей сестрой Таней), и мы с ним при встречах всегда общались. В 1968 году, когда я работал в обкоме комсомола, мы с ним горевали по поводу его картин, сгоревших в городе Салавате, где он их выставлял по просьбе горкома комсомола в связи с награждением Салаватской городской комсомольской организации орденом Трудового Красного Знамени. Компенсация была, конечно, но по тем временам небольшой.

*  *  *

Была у нас славная математичка Софья Михайловна Суфиянова, завуч, школьное прозвище Бородавка (потому как на подбородке у нее бородавка была). Имела она одну интересную привычку: когда во время урока ей надо было переговорить с учителем, ведущим урок, она приоткрывала дверь, просовывала свои пальчики и быстро-быстро ими перебирала, приглашая учителя. Но я-то об этом ещё не знал. И, сидя один на первой парте, вдруг вижу: кто-то шурудит пальцами. Полагая, что это удаленный из класса Толя Агапитов, я недолго думая вскочил, на цыпочках подбежал к двери, хорошенько размахнулся и что есть силы врезал по тем самым пальчикам.

Довольный своей шуткой, открываю дверь и... бледнею: там не менее бледная стоит, пожимая свои пальчики, Софья Михайловна. «Свинья», – буркнула она мне, и я покорно поплёлся на своё место.

Учительница, которая вела урок, поняла, что случилось что-то из ряда вон, и старушечьей трусцой побежала в коридор. И пока там шел между ними разговор, в классе стояла гробовая тишина.

Меня спасли искренние извинения и капитальное знание предмета, который вела обожаемая Софья Михайловна, недаром же я и до и после ходил у неё в любимчиках и отличниках по математике.

*  *  *

Школу я окончил в 1953 году с благодарностью (по всем предметам только пять и четыре), за что на выпускном вечере мне доверили сидеть в президиуме. Велели постричься. Дома сестра Таслима пыталась меня постричь дядиной трофейной ручной машинкой, но она не стригла, а только клоками выдирала мне волосы. Я орал. Ладно хоть стричь начала с затылка, но и в таком виде не только в школе, но и на людях было невозможно появиться. Я рыдал. Сестра решила подровнять ножницами, в результате – стрижка «лесенкой». Еле уговорили меня пойти в школу.

В президиуме общего собрания я просидел, как вбитый кол, боясь повернуть голову.

ЮНОСТЬ

Романтика потянула меня в геологоразведочный техникум, который находился на ул. Ленина, 37. Её хватило до первого экзамена – диктанта. В школу, которая к этому времени стала десятилеткой, возвращаться не хотелось, особенно после президиума. Выходит, не оправдал надежд. Но деваться некуда. И вдруг сестра Таслима приносит весть о том, что её одноклассник Николай Овчинников договорился насчет меня в Уфимском коммунально-строительном техникуме, где проводили дополнительный приём. Именно этот техникум окончил с отличием сам Николай и теперь учился в Ленинградском строительном институте.

Пока мы выбивали документы в школе, пока добрались до техникума, прошло два дня, а в техникуме набор уже закончился, документы не принимают, мало того, уже идет экзамен по математике, который принимал тот самый преподаватель (сожалею, что за давностью забыл его фамилию), к которому нас рекомендовал Николай. Упрекнув за столь позднее появление, преподаватель тут же завёл меня на экзамен, который я дописывал уже в кабинете преподавателя, заодно приняли и документы.

С благодарностью вспоминаю директора техникума Генриха Львовича Ладыженского за человечность, последующую опеку, отеческую заботу и терпение. Я все четыре года обучения находился на государственном обеспечении: получал талоны на питание, одежду, обувь, а для нашей семьи это была очень существенная поддержка.

Учили нас уму-разуму преподаватели – наставники.

Михаил Алексеевич Чистяков – строительные материалы. У него итоговые оценки получали по следующей схеме. «Кому тройку?» – спрашивал он. Кто был согласен, поднимал руку. Если он тоже соглашался, то ставил в зачётку тройку, и будь здоров. Логика – уж на тройку-то всяко знания получили. «Кому четвёрку?» С кем соглашался, ставил оценку, и – будь здоров. Остальные будут сдавать экзамен. Ростом он был под два метра, я – менее полутора. Чтобы я мог дотянуться до его строки, написанной на доске, он мне подставлял сосновый чурбак из своего наглядного пособия. Хороший был человек, уважительный, – как товарищ.

Николай Николаевич Семенов – водопровод и канализация. Объясняя, как нужно точно отмерить, всегда рассказывал анекдот о том, что Иван отмерил руками ширину проёма в одном месте и с растопыренными руками пошел примерять этот размер в другое место. Но по дороге его отвлекли, спросив, куда он пошёл. Иван, показав рукой направление движения, вернул её в исходное положение и продолжил движение дальше с растопыренными руками, «удерживая» размер ширины проёма.

Алевтина Николаевна Шихман – статистика. Редко кому удавалось сдать ей экзамен с первого раза, зато и знания приклеивались, не отодрать.

Спасибо сестре Таслиме за то, что не опустила руки, когда за очередные свои «хохмы» я стоял на грани исключения. Проделки-то были мальчишеские: то пугал девчат по коридору собственноручно изготовленной деревянной змеёй, то по углам табуретки мелкими гвоздями выбивал свои инициалы и инициалы понравившихся девушек, т. е. портил казённое имущество, за что был изображен в стенной газете в виде первобытного человека с каменным топором, и т. д., и т. п. Один из преподавателей, которому я в результате своей бестактной шутки подпортил красными (а пользовался ими только я) чернилами костюм, даже поставил перед директором условие: или он, или я. Сестра упросила директора и преподавателя дать мне последний шанс. Утром собираюсь на учёбу – она со мной. Доходим до ворот, она говорит, что теперь будет сидеть со мной рядом на занятиях. Какой позор – меня, шестнадцатилетнего парня, водит за ручку на занятия сестра. Тогда я поставил условие: или я иду на занятия один, или она. При этом я клятвенно обещал, что отныне и во веки веков с «хохмами» покончено. Она мне поверила. И я это доверие оправдал. Всё-таки я не был таким уж злостным хулиганом. Слава богу, мне самому хоть хватило ума хорошо учиться.

К тому же я участвовал в художественной самодеятельности. С моим другом Хандарисом, который был на голову выше меня, играли сценку «комический бокс», и я, метр с кепкой, естественно, его побеждал на радость зрителям. Однажды на репетиции, раздухарившись, я нанёс Хандарису несколько нешуточных ударов, он, отбиваясь, ответил одним – правым хуком, да так, что меня пришлось откачивать. После этого я снял боксёрские перчатки и больше никогда их не надевал. Кроме того, у меня был мальчишеский тенорок, и я совсем неплохо исполнял песню «Родина»: «Вижу чудное приволье, вижу реки и моря...». Принимал участие даже в республиканском конкурсе, вместе с двумя девушками исполнил песню «Ой, цветет калина». Однако необычное сочетание исполнителей не было поддержано членами конкурсной комиссии. Однажды выступил в концерте перед началом киносеанса в кинотеатре «Октябрь». Имел успех.

*  *  *

10 июня 1958 года я первым на специальности защитил диплом техника-строителя по водопроводу и канализации. Планировал получить направление на работу в Петропавловск-на-Камчатке, но меня опередили. Дали направление в город Тулун Иркутской области, но, пока телепались, место успели занять. Переориентировали на город Бийск Алтайского края, но и здесь – не судьба.

СЛУЖБА НА АРКТИЧЕСКОМ АТОМНОМ ПОЛИГОНЕ

Призывался я Ленинским РВК города Уфы. Однако с моим ростом в 149 см, говорили, в армию не берут, а очень хотелось. Пришлось тянуться у планки до 150 см.

8 июля 1958 года нас построили у сборного призывного пункта Башвоенкомата на ул. Владивостокской. Оттуда – строем на товарную станцию железнодорожного вокзала Уфы. Погрузили в «столыпинские» вагоны на деревянные нары, и... служить на Северный флот.

Через три дня прибыли в город с деревянными тротуарами Северодвинск (по улицам впору ходить в болотных сапогах) и расположились в учебном отряде. Одели нас во флотское обмундирование, и с утра до вечера строевая подготовка на плацу. Куражился над нами, гоняя вдоль и поперёк, старшина второй статьи, как мы его прозвали, Чапай. Украинец под два метра ростом и такой службист, что оправдывал поговорку «Хохол без лычки, что справка без печати».

В середине августа погрузили нас, человек 300, на крейсер «Чапаев», и вперед, на архипелаг Новая Земля. В громадном трюме двухъярусные деревянные нары, матрац, сверху шинель, бескозырка под голову – вот и все удобства. Походный паёк на три дня: по буханке хлеба на брата и трехкилограммовая банка тушенки на двоих, кипяток неограниченно.

В связи со штормовым предупреждением задраили люки. Успокоили, что на море волнение будет не более 3–4 баллов, и посоветовали, что лучшее спасенье – налопаться и спать. Поесть-то мы поели, а вот уснуть не успели. Началась монотонная качка, а вместе с ней приступы морской болезни. Вокруг большого флотского бачка, заранее установленного в центре трюма, начали кучковаться первые желающие. Круг позеленевших от немоготы матросиков с каждой минутой расширялся. Многие уже не успевают даже добраться до бачка. На третий день пришли в залив Белушья Губа на Новой Земле. Сутки простояли на рейде и приводили себя в порядок. У причала посёлка Белушья Губа – комплекс деревянных домов начала ХХ века. С левой стороны большое здание контрольно-пропускного пункта, за ним здание прокуратуры и суда (дом полярного исследователя В. А. Русанова).

КПП расположен в бывшей церкви. Церковь была сооружена из бревён и обшита тёсаными досками, внутри перепланирована в связи с нуждами КПП. У входа размещена металлическая табличка с текстом: «В этом здании с 1924 года по 1954 год размещался Новоземельский островной Совет депутатов трудящихся под председательством бессменного Президента островов Новая Земля Тыко Вылки». То есть здесь была в своё время республика самоедов. С правой стороны на пригорке большое одноэтажное деревянное здание штаба военно-морского гарнизона. Под пригорком неказистый дом, в котором когда-то жил Тыко Вылка, а теперь приспособлен под гауптвахту.

На северо-западной окраине посёлка у обочины грунтовой дороги установлен монумент в честь основания посёлка Белушья Губа. Монумент представляет собой железобетонную конструкцию из двух стел. На центральной – эмблема с изображением белого медведя на льдине, ниже расположена надпись: «Основан в 1897 году». На боковой – надпись: «Белушья Губа».

Здесь в 1954 году был создан секретный «Объект 700» для испытания ядерного оружия. В военно-морском гарнизоне Северного испытательного полигона Новая Земля нам предстояло отслужить четыре года. Начальником военно-морского гарнизона на островах Новая Земля был контр-адмирал Иван Иванович Пахомов (он же командир в/ч 77510), начальником штаба – капитан первого ранга Василий Константинович Стешенко.

Разместили нас на северо-восточной окраине поселка в палаточном городке, в учебном отряде. Опять та же строевая с песнями, изучение оружия, огневая подготовка. Обучение завершил тремя выстрелами из автомата СКС, которые удачно прошили мишень. В конце августа – снег. Постоянные пронизывающие влажные холодные ветра с Баренцева моря. В палатках колотун, спальные мешки из овчины ночью мало спасают, особенно если дневальный проспит подтопку «буржуйки». Все удобства во дворе, в том числе и примитивный трехметровый умывальник – полтрубы с отверстиями для стока воды, – в котором по утрам лёд.

Наконец 14 сентября приняли воинскую присягу, и по частям.

Из штаба в/ч 77510 пришел «покупатель», старший матрос Сергей Калинин. Он по третьему году служил старшим чертежником в оперативном отделе штаба и должен был подготовить себе замену. Посмотрел по документам и нашел, что матрос «Аюпос» окончил коммунально-строительный техникум. Вызывает: «Чертить умеешь?» Отвечаю: «Учили». – «А ты что – грек?» – «Нет, татарин, а окончание в фамилии писарь перепутал». Так я стал помощником старшего чертежника штаба военно-морского гарнизона.

Начальником оперативного отдела штаба был капитан первого ранга Василий Семенович Худяков, интеллигентнейший человек и наш непосредственный начальник.

Калинин чертил схемы и рисовал «петухи» – стрелы воображаемых ударов красных и синих на оперативных картах. Сергей – деревенский русский парень из-под Пскова. «Пскапской» был невероятно придирчивым и любил показывать мне свою командирскую власть. Рукопашные схватки по этому поводу были еще те. И я вначале частенько ходил хоть и битый, но не побежденный. Потом подружились. Сергей был самородком: рисовал офицерам на морскую тему миниатюры на циферблатах ручных часов и подрабатывал изготовлением орденских колодок из плексигласа. Мне доверялось в качестве подмастерья полировать их пастой для чистки пуговиц.

Вскоре и мне поручили рисовать «петухи» на оперативных картах, вследствие чего был приближен к главному руководству. Знал в лицо весь высший офицерский состав гарнизона, естественно, и они меня узнавали. Однажды сижу в большом кабинете, где проводятся оперативные совещания. Офицеры заняты изучением карт и не замечают, что вошёл начальник гарнизона контр-адмирал Иван Иванович Пахомов. Я даю команду: «Товарищи офицеры!» Все вытягиваются по команде «смирно». Пахомов: «Товарищи офицеры!» – что означает команду «вольно». Мне потом В. С. Худяков сделал замечание – не за то, что я проявил смекалку, а, оказывается, низшим чинам, т. е. мне, матросу, не положено командовать офицерами.

Несмотря на мою приближённость к такой элите, вся черновая работа в отделе была только на мне, в том числе и ежедневная приборка во всех четырех кабинетах оперативного отдела. Однажды вечером приборку в кабинете старших офицеров пришлось делать в присутствии заместителя начальника оперативного отдела, капитана второго ранга Павла Николаевича Содоль. При таком случае я, конечно, демонстрировал усердие: и воды – побольше, и тряпку – почище, и пыль – старательней. Кабинет блестит, и я тоже – от чувства хорошо исполненного долга. Он посмотрел на меня и понял – жду оценки. Был он лет на десять старше меня, ленинградец, ростом под 180 см, с бравой осанкой и видом очень интеллигентного офицера.

Спрашивает: «Закончили?» Я кивнул. Он большими пальцами проводит по нижним перекладинам стула, на котором сидел. Поднимает руки. На пальцах – горкой пыль. Видимо, она здесь накапливалась годами. Кошмар! Он ушёл, а я принимаюсь заново: протер стулья, столы, тумбочки, полки книжного шкафа, подоконники, еще раз прошелся по полу. С утра заглянул проверить реакцию. Павел Николаевич подошел к портрету Владимира Ильича и чиркнул пальцем по нижней кромке багета... Что за чёрт?! Опять весь вечер был посвящён чистоте. Утром Павел Николаевич встал на стул, вынул из кармана белоснежный носовой платок и провел им по плафону люстры. Ужас! Еле дождался вечера. Зато уж на следующий день утром я поджидал, чтобы удивить моего учителя сияющей чистотой кабинета. Меня уже задело так, что весь вечер я вылавливал каждую пылинку. За всю свою историю кабинет не видел такой стерильной чистоты.

Торжествующий, я заглянул в кабинет. Вижу, Павел Николаевич доволен результатами своего воспитательного урока. «Теперь, – говорит, – вы научились делать полную приборку». Вынимает носовой платок, проводит им по телефонной розетке, которая притаилась на стене у него за спиной в куче проводов, и с улыбкой показывает мне... след пыли.

Такой же урок я преподал в своё время и своим сыновьям. Они до сих пор помнят, как я у них принимал экзамен на уборку их комнаты. Школа, однако.

Кроме того, приходилось помогать главному «физкультурнику гарнизона» капитану Владимиру Помозову – организатору всевозможных спортивных соревнований, рабочий стол которого был в том же кабинете оперативного отдела. Как-то он меня спросил, как переводится на русский язык моя фамилия. Я ответил, что «аю» – это «медведь». С тех пор он меня называл только Медведевым и привлекал к судейству на лыжных соревнованиях, которые проводились зимой на озере в центре посёлка. Дорос я аж до судьи второй категории, а главным судьёй всегда был начальник химзащиты гарнизона капитан первого ранга Г. Шкуропат, отъявленный шахматист, не оставлявший меня без внимания: «Грамота. Награждается старший матрос Аюпов Т. Г. за хорошее судейство соревнований по лыжам на 5-й зимней спартакиаде гарнизона войсковой части 77510. Главный судья спартакиады капитан 1 ранга Г. Шкуропат, 12 мая 1960 года».

Был в отделе ещё капитан третьего ранга Шестопалов. Хороший мужик. Тоже относился ко мне по-товарищески. Кстати, это характерная особенность взаимоотношений между офицерами и рядовыми на Севере. Никакой офицерской чванливости. Запомнился эпизод, связанный с ним. Накануне его отъезда в отпуск случился пожар. Ночью загорелся финский сборно-щитовой дом, и он с другими жильцами еле успел выскочить практически в чём был. Всё пропало – документы и отпускные, по тем временам немалые. Утром искали на пожарище, но ничего не нашли. И вот через какое-то время в гарнизонном магазине появились два солдата и отоварились, расплатившись палёными деньгами. Их, конечно, тут же в прокуратуру. Выяснилось, что оба принимали участие в поисках на месте пожарища, нашли тугой пакет с деньгами и решили припрятать до лучших времён. Потом надумали нетронутые огнём деньги оставить на предстоящий дембель, а на те, что чуть обгорели, ну не пропадать же добру, решили прикупить себе кое-какие припасы. На чём и погорели сами.

Адъютантом начальника штаба контр-адмирала В. К. Стешенко был мой земляк старший матрос Борис Силаев. Рабочее место у него было в приёмной. Однажды случился большой шум, после которого Бориса отправили служить в другое место. Оказалось, что Борис к празднику решил приготовить брагу. Достал у лётчиков авиационный бачок литров на десять. Заправил в него соответствующие ингредиенты и закинул сей бачок на чердак, через лаз, который находился в углу приёмной. Да, видать, не рассчитал по срокам. Брага перебродила, выбив пробку, вылилась на потолок и протекла в кабинет начальника штаба. Когда тот утром пришёл на работу, то увидел в своём кабинете лужу, которая издавала характерный запах. Расследование было коротким, а выводы – жесткими.

Строевой подготовкой нас особо не донимали, распорядок дня по индивидуальному режиму, передвижение по гарнизону свободное, чем нередко и пользовались для реализации неуставных дел. Питались мы в гарнизонной матросской столовой. Кормили нас очень даже прилично. Особенно приятно и патриотично было вкушать сгущенное молоко Карламанского молочного завода из родной республики. Непривычным был только сушёный картофель, из которого пюре получалось похожее на клейстер, с не очень-то приятным привкусом. Я любил ходить в наряд на кухню, когда ночью жарили свежую треску, – объедение. Однажды пришли во вторую смену, а в столовой – буза. В супе нашли какие-то серые волосы. Стали разбираться и вытащили из котла большую крысу. Пищу готовили в огромных чугунных котлах, вмонтированных в печь, и не углядели, как туда попала одна из многочисленных тварей. Старшину Дзярика, заведующего столовой, и поваров чуть не растерзали на месте – спасло прибывшее начальство. Помыли котлы, сварили макароны по-флотски, и всё забылось.

Природа на островах по-северному суровая. Один месяц – весна, два – лето, один – осень, остальные месяцы – зима.

Летом в полярный день, когда солнце светит круглосуточно, на окнах светомаскировка из пергамина, иначе не уснуть.

Зимой – полярная ночь. Туманное солнце появляется только к обеду и тут же исчезает, а в ясную погоду вечером на небе феерическое явление – северное сияние: подвешенный в небе в несколько рядов разноцветный забор, который колышется, создавая причудливые красочные узоры.

В пургу хождение по гарнизону запрещалось, так как в сплошной снежной круговерти невозможно было ориентироваться. Морозы редко за 30–40 градусов, но с влажным пронизывающим ветром с Баренцева моря, это жуть в полосочку. Под шквалистыми порывами ветра снег моментально спрессовывался в твёрдый наст. Устоять на ногах невозможно.

Были случаи, когда после двух-трехдневной пурги нам вручали лыжные палки, выстраивали в ряд не более метра меж собой, и мы, протыкая снежный наст, проходили участок за участком в поисках пропавших. Слава богу, такие случаи были очень редкими. Пропавших товарищей находили, как правило, только весной и вовсе не там, где их искали.

Мой земляк-уфимец, старший матрос Валентин Алексеевич Матвеев, рискнул как-то в пургу в одиночку проскочить расстояние в сто метров, чудом остался жив, проплутав вблизи казармы более часа.

В 1959 году в кадровый отдел штаба пришла разнарядка в Ленинградское морское высшее военно-инженерное училище им. Фрунзе. Меня надоумили – я подал заявление, и вот я уже в Ленинграде, на улице Каляева, 22. Днем консультации, вечером ежедневная прогулка строем по набережной Робеспьера. И такая «лафа» целый месяц. Но срезался на физике.

Жаркий июль. Московский железнодорожный вокзал Ленинграда. Очень вкусное шоколадное эскимо, ем впрок – когда еще потом попробую. Пока добрался до части – воспаление легких. В гарнизонном госпитале меня «подлечивал» земляк, матрос Мутагар Мусалямов, с которым до сих пор встречаемся у него на родине, в деревне Уксуны Аургазинского района.

После госпиталя стал проситься, чтобы меня направили служить по моей специальности техника-строителя. В это период для матросов, проходивших службу в береговых частях, ввели трехлетний срок службы. Я был знаком со старшиной первой статьи Иваном Семёновым, который демобилизовался и стал бригадиром группы сантехников на строительстве объектов в посёлке Северный, получая просто неприлично большую зарплату. Он был готов принять меня к себе в бригаду через год, то есть после окончания срока моей службы. После настойчивых просьб меня направили служить в КЭЧ (коммунально-эксплуатационная часть), чтобы я не растерял свои профессиональные навыки. Командиром войсковой части 77510 «Б» был подполковник Иван Васильевич Куц, бакинец, страстный любитель игры в нарды. Уравновешенный, интеллигентный и уважаемый начальник.

Назначил он меня на должность коменданта здания, но поручил работу в техническом отделе, где я занимался паспортизацией подведомственных зданий и сооружений, так как сносно печатал на пишущей машинке.

Коллектив был небольшой: пять офицеров, три сверхсрочника, жёны гарнизонных офицеров. Нас, срочнослужащих, трое: я – старшина второй статьи, Володя Бахарев – старший матрос, специалист по учету жилья, и Анатолий Букатин – матрос, водитель автомобиля ГАЗ-69, возивший командира части. Жили мы в небольшой комнатке, квадратов на шесть, одноэтажного деревянного здания КЭЧ на берегу залива. В комнатке размещались только две кровати, одна из них двухъярусная, три тумбочки и стол. Из неё мы могли входить через небольшой тамбур непосредственно в рабочие кабинеты или улизнуть по своим делам с «черного» хода. За нашим зданием была стоянка гидросамолетов. Было любопытно наблюдать, как эти «Каталины» тросами вытягивали на берег или как они с рёвом взлетали с глади залива.

Я всегда был «на подхвате». Сверху – одни начальники: кто и куда быстрее пошлёт. Бросали меня и на те участки работы, где по какой-то причине образовывался кадровый дефицит.

Перед отопительным сезоном 1960 года меня, старшину первой статьи, назначают заведующим гарнизонной котельной, которую вводили в эксплуатацию для нового микрорайона в северо-восточной части посёлка. В моём подчинении в качестве кочегаров оказались солдаты инженерного батальона, в том числе и мои земляки, с кем вместе призывался из Башкирии. Один из них, рядовой Рифкат Хайруллин, потом остался служить сверхсрочником. Котельная было достаточно большой. Трехсменная вахта по три кочегара. Ребятам, конечно, доставалось. Большой совковой лопатой за смену покидать каменный уголь – работа не из лёгких. Кроме того, надо следить за равномерностью сгорания угля и время от времени трехметровой кочергой тревожить его, спекающегося в шлак. Затем на большой одноколёсной тачке вывезти шлак на улицу в отвал и завезти новую порцию угля.

Я добросовестно и старательно относился к службе. В январе 1961 года мне предоставили краткосрочный отпуск сроком на 45 суток. С группой офицеров вылетели из Рогачёва на военном самолете ИЛ-14 в Москву с посадкой в Амдерме. После Амдермы летели в неблагоприятных метеоусловиях: такие были воздушные ямы, что при падении в очередную казалось, что у самолета отвалятся крылья. После приземления в аэропорту им. Чкалова под Москвой нас мотало, как после морской качки.

Отпуск пролетел быстро. Запомнилось лишь, как я в поисках своего друга, однокурсника по техникуму Хандариса Габбасова поехал на рейсовом автобусе в матросской шинельке и ботиночках в тридцатиградусный мороз за 60 километров от Уфы, в деревню Ибрагимово Чишминского района.

Возвращаясь из отпуска, на железнодорожном вокзале славного города Ярославль был задержан военным патрулем с бутылкой в руке: хотели с попутчиками отметить завершение отпуска. Водку отобрали, а в командировочное удостоверение сей факт нарушения режима вписали.

Прибыл в Архангельск и в ожидании транспорта до Новой Земли прогуливался по центральной улице, знакомился с городом. Опять патруль: «Почему причёска не по форме?» Объясняю, что возвращаюсь из очередного отпуска. Опять замечание вписывают в командировочное удостоверение.

Наконец добираюсь до части и докладываю командиру, что прибыл из краткосрочного отпуска, имею два замечания. Подполковник Иван Васильевич Куц – строгий и справедливый: «Два замечания – двое суток гауптвахты». Что делать, пошел «на губу», успокаивая себя матросской байкой: кто «на губе» не сидел, тот службы не знает.

Комендантом гарнизона был легендарный двухметровый борец майор Сосна, он не ленился сам догнать нарушителя и доставить его в кутузку. А начальником гауптвахты – белорус старшина Владимир Мацкевич. С ним я уже был знаком, когда однажды старший матрос Сергей Калинин, будучи помощником дежурного по гарнизону и осерчав в очередной раз на меня, «по-чапаевски» под дулом пистолета привел «на губу» в воскресенье и говорит старшине: «Посади, я завтра принесу приказ». Тот, конечно, посмеялся и меня «на губу» не принял, но запомнил.

Вот теперь я пришел с приказом на себя. Старшина принял меня как старого знакомого, разместил в одной из камер неказистой гауптвахты (бывшего дома Тыко Вылки, может быть, именно в этой комнате когда-то спал Президент острова?). На жесткой армейской кровати – только матрац, на котором мне предстояло провести одну ночь. Делать нечего: прилег и уснул, накрывшись собственным овчинным тулупом. К обеду я уже был в части.

В конце апреля 1961 года меня бросают на новый участок работы: командируют в составе группы специалистов ОНЧ (опытно-научная часть) на дизель-электроходе «Лена» непосредственно в район испытаний ядерного оружия в юго-западной части Северного острова. Вначале корабль должен был доставить груз в поселок Северный, расположенный в проливе Маточкин Шар, который в то время был скован льдом.

«Лена» – это корабль полуледокольного типа, который наваливается на лед, ломает его собственным весом и таким образом делает проход для дальнейшего продвижения. Толщина льда в проливе доходит до двух и более метров, поэтому его иногда подрывали. С одного разгона – метров двести. Потом задний ход, и корабль с разгона снова наползает на лед. Впервые комфортно чувствовал себя на корабле. Команда у нас небольшая, поэтому у каждого отдельная каюта. Питались вместе в кают-компании. Трапезу начинали с рюмки рыбьего жира, бутыль с которым стояла в углу на столике. Капитан корабля – старый морской волк (тихоокеанский), капитан первого ранга, небольшого роста, но страшный матерщинник.

До поселка от Баренцева моря пробивались более суток. Корпус корабля сотрясался от титанических усилий. Лед из-под него выворачивался глыбами, и специфический запах гниющих морских водорослей наполнял воздух.

По обе стороны пролива высокие скалы. Справа на берегу мощная техника. Огромные дыры в скале и каменистые отвалы свидетельствовали о том, что здесь роют штольни. Их использовали для испытаний в 1964 году.

Поселок небольшой: несколько жилых строений, складские сооружения, и завершался строительством клуб мест на двести.

Выгрузили оборудование, продукты, вернулись в Баренцево море и пошли дальше к месту назначения в район губы Матюшиха на боевое поле Д-8, где мы должны были развернуть палаточный городок для участников испытаний ядерного оружия. Командир группы испытателей – начальник ОНЧ подполковник Орест Гусейнович Касимов, бакинец, выпускник Московского инженерно-физического института, инженер-физик, кандидат наук, в числе первых был назначен в организуемое 6-е Управление ВМФ, призванное осваивать новое ядерное оружие. Один из первых военно-морских атомщиков, изумительно воспитанный, эрудированный, грамотный офицер в период организации отдела читал лекции адмиралам и офицерам Центрального аппарата, затем одним из первых принимал участие в организации испытаний ядерного оружия на арктическом атомном полигоне на Новой Земле. В 1960–1964 годах на полигоне возглавлял опытно-научную часть, командиром которой назначались только офицеры 6-го Управления ВМФ. На равных с нами терпел все бытовые неудобства многомесячного проживания в палатке в суровых арктических полевых условиях. Он один из немногих командиров, который всегда был на передовой: лично инспектировал установку, замену испытательной аппаратуры, первым вступал на боевое поле после испытания ядерного оружия, последним покидал его после подготовки к очередному взрыву. Родился 27 июня 1921 года, умер в 2004 году.

Шесть палаток и две вертолетные площадки оборудовали на самой высокой (около 100 метров над уровнем моря) площадке мыса Сухой Нос, в северной части губы Матюшиха. С правой стороны более пологий берег, там находился пирс, склад ГСМ и бронеказемат для укрытия транспортных средств. С левой – более крутой спуск к заливу, за которым метрах в 200 небольшой и малодоступный скальный островок с почти отвесными берегами. На нём находился большой старинный деревянный крест. Вдали просматривался выход в море.

Одна из палаток – штабная. В другой – медпункт, которым руководил капитан Цветков. В третьей – столовая, ведомство старшины Титова. Три палатки – жилые. Чуть в стороне стояла пекарня. Это цилиндрическая, диаметром метра полтора и длиной около двух метров печь, внутри которой на горизонтальной оси были подвешены на плечиках люльки, куда закладывалось дрожжевое тесто. Сбоку – во всю длину – люк печки, который на время топки закрывался. Подтапливая, нужно было время от времени большой рукояткой поворачивать ось и менять местоположение люлек, чтобы хлеб был хорошо пропечён. Наш повар и пекарь матрос Алексей Л. выпекал не только очень вкусный хлеб, но иногда баловал нас отличными пончиками.

Места там великолепные. Тундра, покрытая мхом и лишайником. Изредка – полуметровая стелющаяся березка. Небольшие фиолетовые цветочки – очень похожие на картофельный цвет. Вечно заснеженные горы до 1500 и более метров полны россыпью нетронутого хрусталя. У нашего командира Касимова был геологический молоточек с длинной рукояткой, и он частенько приносил показать довольно-таки крупные экземпляры горного хрусталя. В заливе: рыба, нерпа, изредка белый медведь. «Каркает» коричневатый песец, зимой он – белый. Летом под ногами кишат полевые бесхвостые мыши – лемминги. Чирикают пуночки – что-то среднее между хитрым воробьём и доверчивой синицей. На утесах – тысячи кайр, которые устраивают такие птичьи базары, что рядом ничего не слышно. Гусей в период линьки бери голыми руками.

Там впервые в горном озере я ловил рыбу… «по телевизору». Пешнёй вырубается лед размером с небольшой экран. Подстелив картон, ложишься в овчинной шубе на лед, опускаешь в прорубь на леске несколько крючков-тройничков и ждешь, пока «по экрану» не поплывет приличная рыба – голец, из семейства лососевых. А там уж азартно подсекай: за что прихватил, за то и вытащишь. Другая рыбалка – кто на спор быстрее других наловит почтовый бумажный мешок рыбы. В апреле уже тепло, и рыба в озерах начинает задыхаться от нехватки кислорода. Если прорубить пешнёй небольшую лунку (а работа эта не из легких – лед толщиной более метра), то она просто кипит от сайки и наваги, которых успевай подсекать тройниками и вытаскивать. Самое трудное – это отцепить рыбу.

Первый ядерный взрыв СССР был произведен 29 августа 1949 года на Семипалатинском испытательном полигоне, последний – 24 октября 1990 года на Северном испытательном полигоне Новая Земля.

Первое ядерное подводное испытание мощностью 3,5 килотонны было произведено здесь еще 25 сентября 1955 года.

В 1957 году ещё четыре, в том числе: 7 сентября – единственное наземное ядерное испытание мощностью 32 килотонны; 24 сентября – первое воздушное испытание – сброс авиабомбы мощностью 1600 килотонн.

В 1958 году – 24 ядерных взрыва в атмосфере. Этот год был особенно напряженным для гарнизона. Только в октябре было произведено 12 испытаний. Но нас это не коснулось. Хотя вместе с нами в казарме жили ребята, уже побывавшие на боевом поле «А» в губе Чёрной, но говорить на эту тему им было запрещено. Конечно же, разговоры были, всё-таки интересно послушать бывалых.

В 1959–1960 гг. и до 1 августа 1961 года СССР не проводил ядерных испытаний, участвуя в моратории на ядерные испытания вместе с США и Великобританией.

Таким образом, нашей команде предстояло подготовить техническую базу для продолжения ядерных испытаний на боевом поле Д-8. Месяца через два меня отозвали в связи с предстоящей демобилизацией.

Обстановка в мире была напряженной, и противостояние двух атомных сверхдержав усиливалось. В этих условиях ожидаемый нами приказ министра обороны СССР о демобилизации придержали на неопределенный срок. В конце июля 1961 года около 20 старослужащих пригласили к начальнику штаба в/ч 77510 контр-адмиралу В. К. Стешенко. Василий Константинович, сославшись на кадровый голод, военно-политическую обстановку и сложившуюся ситуацию с демобилизацией, предложил остаться на сверхсрочную службу. В числе немногих я подписал контракт на два года. А приказ о демобилизации министр все же подписал в декабре.

В то время я был вольной птицей. Дома, кроме взрослых сестер, никто не ждёт. Квартира бронируется. Северный двойной коэффициент на зарплату. Полное военное довольствие.

Оформили надлежащим образом, одели, обули, посадили на эскадренный миноносец ЦЛ-80, и снова комендантом палаточного городка на Д-8. Этот корабль Северного флота прибыл обеспечивать работу испытателей в Северной зоне. Мы вышли из Белушьей Губы в Баренцево море и пошли к месту назначения. По какой причине нас выпустили в море при штормовом предупреждении, мне неведомо. Но если вначале волнение на море было балла 3–4, то потом оно стало нарастать и дошло до 9 баллов, а это уже волны более пятиметровой высоты. Наш эсминец бросало только так. К тому же северо-восточный ветер, а отсюда и киле-бортовая качка.

Помня свой первый морской переход, я сразу же завалился спать на верхнем ярусе парусиновой койки. Проснулся оттого, что чуть было не выпал из неё. Шторм уже был в разгаре. Мы размещались в носовом кубрике. Когда корабль взлетал на очередную волну, подкашивались колени от сильнейшего притяжения к палубе. А когда нос корабля проваливался с гребня волны вниз, то казалось, что я висел в воздухе, а все мои внутренности перемещались к горлу, пытаясь проскочить через него. Тому, кто, летая самолетом, падал в затяжные воздушные ямы, будет несложно представить себе эти ощущения.

Боевое поле, где проходило испытание ядерного оружия, находилось за сопкой в нескольких километрах от палаточного городка, куда обычно добирались на ГТС. А наблюдали за испытаниями ядерного оружия с командного пункта, расположенного юго-восточнее от нас на полуострове Паньковая Земля, в 97 километрах от боевого поля. Командный пункт автоматики был построен в 1957 году для проведения ядерных взрывов в атмосфере и использовался с 1958 по 1962 год включительно. Испытания проводились в трудных полярных условиях, в том числе и в полярную ночь, с большим риском для здоровья и жизни испытателей, личного состава гарнизона и прибывших на учение кораблей.

10 сентября 1961 года с целью испытания ядерного оружия был произведен воздушный взрыв мощностью 2700 килотонн. Бомбу доставил самолет-носитель. На это время мы вышли на эсминце в безопасное место. В ожидании взрыва задраили люки, иллюминаторы. Но мы были молоды и любопытны. У кого не было защитных темных очков, пользовались закопченными стеклами. Около 9 часов над боевым полем мы увидели огненный шар. Яркая вспышка и световое излучение длились несколько секунд. Огненный шар, увеличиваясь в размерах, поднимался вверх, образуя грибовидную головку. Затем ударная воздушная волна дошла до нас и с шипением стала проникать через плотно закупоренные иллюминаторы. Страха не было, но всё же было немножко не по себе.

После получения данных с самолета-дозиметриста об уровнях радиации на опытное поле с вертолётов был высажен десант испытателей, которые сняли плёнки и необходимые измерительные приборы, снова зарядили аппаратуру для следующего взрыва. Наиболее высокие уровни радиации были зафиксированы в эпицентре взрыва. Затем на эсминце прибыл основной десант испытателей. Он провёл наземную разведку, полностью восстановил боевое поле и подготовил к очередному испытанию. Нас встретили лишь ослепшая собака, разбросанные около пирса пустые бочки из-под бензина для заправки вертолетов и пустые площадки нашего палаточного городка. Выдали средства химзащиты: комбинезон, бахилы и личные счетчики Гейгера для измерения радиации. Они были схожи с авторучкой, внутри которой встроена цифровая шкала набежавших рентген. Наш врач капитан Цветков заносил данные счетчиков в свой медицинский журнал, а я этим мало интересовался, так как реальной радиационной опасности тогда себе не представлял. Много позже прочитал в воспоминаниях Г. Г. Кудрявцева – начальника Новоземельского атомного полигона, что последствия на людей ядерные взрывы имели при всех видах испытаний и что эти последствия накапливались и затем сказывались на здоровье людей. И хотя, как утверждает Гавриил Григорьевич, был налажен учёт полученных радиационных доз каждым испытателем, я так и не смог, несмотря на неоднократные запросы, получить сведения (ввиду их секретности) о дозах, «заработанных» мной на боевом поле. Лишь подтвердили, что я в 1961, 1962 годах длительное время работал в условиях высокого уровня радиации. Только за эти два года на боевом поле полуострова Сухой Нос было испытано ядерное оружие с поражающей суммарной мощностью более 220 мегатонн. Для сравнения: ядерная бомба на Хиросиму – 20 кт, первая атомная бомба на Семипалатинском полигоне – 20 кт, атомная бомба на Тоцком полигоне – 40 кт, взрыв атомного реактора в Чернобыле – около 5000 кт. В составе инвентаризационной комиссии принимал участие в оценке материального ущерба, нанесённого в результате ядерного взрыва.

Завершив работы на поле, вернулись в Белушку, хотя испытания затем продолжались, и в 1961 году было произведено 24 взрыва, в том числе 30 октября мощностью 50000 килотонн – самое мощное ядерное испытание СССР.

В 8.33 утра 30 октября 1961 года взрыв состоялся над боевым полем на заданной высоте. В Белушке мы наблюдали, как клокочущий ядерный шар быстро поднимался вверх, увеличиваясь в размерах. Внутри его ещё несколько секунд продолжались вспышки. Создавалось ядерное грибоподобное облако. Дошла сейсмическая, а сразу за ней и воздушная ударная волна. За этим – мощные громоподобные звуки. На боевом поле один из трёх казематов, находившийся в эпицентре взрыва, был вдавлен в землю и сплющен. У другого каземата вблизи пирса, где хранились транспортные средства, были покорёжены только входные ворота. Но в посёлке никаких разрушений не было, хотя нас всех предварительно вывели из казарм.

За участие в специальных учениях многих наградили орденами и медалями, а мне вручили грамоту: «Награждается старший сержант Аюпов Т. Г. За успехи в боевой и политической подготовке, за добросовестный труд и хорошее содержание вверенной техники. Командир в/части 77510-Ф инженер-капитан 1 ранга Голованов. 30 апреля 1962 года».

Так моё участие в работах на боевом поле в 1961 году оценил руководитель работ на боевом поле, а министр обороны СССР Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский объявил своим приказом благодарность, о чём внесли запись в мою военную учётную карточку.

Жили мы на втором этаже новой гостиницы в северо-восточном районе посёлка в двухместном номере со старшиной Петром Балясниковым, бакинцем, очень воспитанным и выдержанным, приятным в общении, знатоком многих исторических фактов. Это был период моего увлечения поэтическим творчеством. Ни дня без строчки.

Однажды сидим в офицерской столовой, и мой товарищ старшина Геннадий Злобин рассказывает мне, как он всю ночь мучился, сочиняя песню, и, кажется, получилось. И напевает: «Хорошо, когда снежинки падают на ресницы и на волос твой. Хорошо, когда тебя обрадует твой любимый дорогой...» Исполнив куплет, он сказал, что было бы неплохо, если бы я помог ему закончить эту песню. Я в восторге от слов и музыки песни, даже стал подбрасывать кое-какие мысли по поводу продолжения. Геннадий доволен, от похвалы потирает руки. Минут 10–15 идёт живейшее обсуждение темы. Вдруг по радио, раньше это практиковалось очень часто, просят приготовиться для записи новой песни и звучит: «Хорошо, когда снежинки падают...». Я смотрю с недоумением на своих друзей, и они начинают дико хохотать, видя результат своего розыгрыша на моём лице.

Атмосфера закрытого гарнизона, конечно, угнетала многих офицеров из нашего окружения. Однажды на дежурстве наш сослуживец, очень даже габаритный майор Виктор Журко решил попробовать, сможет ли он застрелиться. Приставил пистолет к виску и выстрелил в потолок. Утром нам демонстрировал опаленные волосы на виске.

Для оценки материального ущерба, нанесенного самым мощным ядерным взрывом, в начале 1962 года небольшая комиссия во главе с начальником опытно-научной части, подполковником Касимовым, в состав которой меня также включили, вылетала на вертолете в поселок Северный в проливе Маточкин Шар.

То, что я увидел там, меня поразило. От клуба, который должны были ввести в эксплуатацию 7 ноября, остались только два крыла, а центральную часть вместе с залом как ножом срезало. Потом мне специалисты разъяснили, что ударная волна идет не стеной, а в виде турбулентного потока, а он пришелся как раз на среднюю часть клуба.

Напрочь были снесены также все жилые строения. Осталась только часть стены от большого вещевого склада. Многие материальные ценности, видимо, просто не успели вывезти. Сапоги, валенки и прочее военное имущество взрывной волной разнесло по льду пролива. Рулонами валялись вафельные полотенца, тюками – портяночный материал. Особенно много было коробок из пищевого металла с запаянными в них галетами. Склад, устроенный в скале, был забит сливочным маслом в коробках по 24,5 кг.

С 5 августа – новые серии взрывов, начали с 21100 килотонн. Мы вышли в море и, несмотря на запреты, задраенные люки и иллюминаторы, подвергая себя опасности, ухитрялись наблюдать за развитием ядерного взрыва. Всего по декабрь было произведено более 30 ядерных испытаний различной мощности. Наибольшее количество испытаний было произведено в сентябре.

В сентябре, когда уже появился первый снег, начали строить палаточный городок в оконечности мыса на пологом берегу. Вначале поставили штабную конторку на санях типа прорабской. Два кабинета: слева и справа, а в центре – буржуйка, отапливаемая углем. Я с разрешения командира стал жить в ней и охранять вверенное мне имущество, которое, кроме белых медведей, и тащить-то некому, да и тем не очень надо.

Питаться ходил на корабль, который был пришвартован к пирсу. Однажды попросил у коков куриные яйца, чтобы иногда готовить у себя и не ходить лишний километр. Они положили мне с десяток яиц в бачок из-под второго и, чтобы по дороге не разбились, переложили их соломой, которая используется при транспортировке (тогда у нас ещё не знали, что такое гофре). Была метель, запорошенный снегом бачок оставил на полу, и яйца с соломой смерзлись так, что не отодрать. Тогда я залил их водой и поставил на буржуйку.

В это время, оказывается, прилетел на вертолете начальник гарнизона генерал-лейтенант Гавриил Григорьевич Кудрявцев и решил осмотреть, как подготовлена площадка под палаточный городок, а меня об этом не уведомили. Лежу и читаю Байрона, как вдруг открывается дверь и входит генерал со свитой.

Вскочил, докладываю: «Комендант палаточного городка старшина Аюпов». Подошел ко мне, пожал руку. Взял книгу и – удивленно: «Байрон?!» Пару вопросов о ходе работ и на выход, однако остановился у буржуйки и со словами: «А что готовите?» – открыл крышку бачка, а там – под парами яйца в соломе.

Конфуз! Особенно после Байрона. Генерал молча накрыл крышку и вышел из «штабной». Командир Касимов в воспитательных целях погрозил мне кулаком и вышел вслед.

Через два-три дня в палаточном городке осталось не более 15 офицеров и пять-шесть матросов, в основном водители ГТС. Жил в офицерской палатке, в которой было 10 двухъярусных армейских кроватей со спальными мешками. В центре – буржуйка. В углу – стол и 200-литровая бочка 96-процентного спирта (совсем недавно узнал, что спирт выводит из организма стронций, тогда мы об этом не знали, но организм с его помощью активно защищали). В принципе, он предназначался для технических целей: им промывали регистрирующую аппаратуру на точках каждый раз, когда выезжали снимать с них показания.

Кстати, я оказался неплохим цирюльником. Такие под ножницы модные причёски делал – закачаешься. Мои сыновья потом оценили мой профессионализм и стриглись только у меня. Не без слёз, конечно.

Для помывки оборудовали баню в одной из палаток: из двухсотлитровой бочки сварили печку, рядом поставили для горячей воды другую бочку, срезав верхнюю крышку, и наполнили её снегом.

Приказ командира: первому опробовать баню коменданту. Ветреная погода, мороз градусов 15. В этих условиях со мной согласился на эксперимент лишь старший лейтенант Геннадий Тумчёнок. Натопили углем так, что печь раскалилась докрасна, рядом стоять невозможно – обжигается та часть тела, которая к печи, а противоположная замерзает. Ни на скамейке посидеть, ни на полу постоять, – все прихвачено морозом. Пританцовывая и матерясь, начали мыться. Намылились, а вода не смывается: горячая вода из снега, и охлаждали её снегом. Дали команду матросам нарубить срочно лед, и только после этого банный процесс удалось завершить.

Однажды со старшиной Титовым решили поймать песца. Они частенько крутились около помойки невдалеке от палатки-столовой. Зверь очень осторожный. Стрелять – шкуру испортишь. Тогда я, припомнив, как в детстве ловил синичек, взял большую фанерную коробку из-под папирос, поставил на кучу пищевых отходов и, подперев сторожевой палочкой, залёг за палаткой. Пришёл подкормиться песец, и тут я накрыл его, выдернув палочку. Титов, надев меховые рукавицы, чтобы песец не прокусил руку, вытащил его из-под коробки. Зверь был просто красавец – северный лис чисто-белого окраса. Принесли, показали и другим поселенцам, но потом решили отпустить. Держать живьём – негде. Шкуру обработать – некому.

Тумчёнок подстрелил нерпу. Их на льду в заливе, особенно в солнечную погоду, – тьма. Но очень чуткий зверь. Близко не подпускает – сразу в лунку и под лёд. Однако Геннадий в белом маскхалате сумел достаточно близко подползти и из автомата расстрелять нерпу. Все потом ели её печень и говорили, что очень похожа по вкусу на свиную. Но я не стал пробовать.

К ноябрьским праздникам в залив зашел знаменитый ледокол «Красин». На нём пришли крупные ученые-ядерщики из Ленинграда и высокопоставленные военные чины из Москвы. Это было связано с подготовкой заключения договора 1963 года о запрещении ядерных испытаний в трех средах и переходом на реализацию программы подземных ядерных испытаний.

Всех офицеров-испытателей пригласили на корабль. Командир, начальник ОНЧ Касимов, включил в состав группы и меня. Корабль стоял километрах в двух. Добирались на лыжах. Поднимались по штормтрапу на борт высотой не менее 10 метров. Пока шло совещание офицеров, мне организовали небольшую экскурсию по легендарному ледоколу, – познавательно и интересно. Экипаж – гражданский.

После завершения совещания в честь испытателей – банкет. Я единственный старшина – комендант палаточного городка – принял в нем участие. Кают-компания блестит богатым убранством: вся обшита красным деревом, большой овальный стол из дуба, из него же кресла с резными орнаментами и мягкими сиденьями. После наших палаток это был рай. На столе – все по высшему разряду. Из-за молоденьких официанток чуть не свернули шеи, а глаза крутились, как у хамелеонов, на 180 градусов.

Утром проснулся с такой головной болью, что не только ходить, даже говорить не хотелось. Остальные были уже при деле. Спал я на втором ярусе, а через проход спальный мешок пустовал, хозяин был в отъезде. Вот туда и перебрался, замаскировав своё место так, как будто лежу в своем спальном мешке, и снова забылся глубоким сном.

Через какое-то время слышу шум, крики. Встал и начал одеваться. В палатке сидит капитан-лейтенант Евгений Кокорев (классный волейболист, никто не мог принять мяч, который он, как гвоздь, забивал рядом с сеткой), увидев меня, стал смеяться.

Оказалось, что после того, как я перебрался в чужой спальный мешок, в палатку пришел командир и спросил меня. Ему сказали, что я ещё сплю. Тогда он подошёл и стукнул своим геологическим молотком по спальному мешку, чтобы таким образом разбудить меня. Тут выясняется, что в спальном мешке никого нет. Все в удивлении – спецпошив (так мы называли утепленную штормовку) здесь, но самого нет, а на улице мороз под двадцать.

Пошли искать, кричать. От этого шума я и проснулся.

Кокорев предупредил, что командир очень злой и всыплет по первое число. Я быстренько оделся, отогнул край задней стенки брезентовой палатки, вылез наружу и побежал к своему складу, где хранились буржуйки, искрогасители, трубы и прочее. Схватил первый попавшийся искрогаситель, сунул его под мышку и пошел обратно, у входа в палатку стояли офицеры и командир, занятые моими поисками. Ему показали в мою сторону, и он с удивлением спросил: «Где был?» Докладываю: «Меняю искрогаситель». Зашел в палатку, забросил в угол ненужный теперь искрогаситель и залез в свой спальный мешок досыпать.

Последний ядерный взрыв на полигоне состоялся 23 декабря 1962 года. Палаточный городок расформировали, нас на вертолетах вернули в поселок Белушья Губа. Подвели итоги работы на боевом поле: испытателям – заслуженные ордена и медали, а мне – грамота: «Старшине Аюпову Т. Г. За умелые и самоотверженные действия при подготовке и проведении специальных учений и проявленные при этом высокую организованность и дисциплинированность. Командир войсковой части 77510 генерал-лейтенант Г. Кудрявцев. 24 января 1963 года».

Грамота ценна мне тем, что, во-первых, не всем подряд такую вручали, а во-вторых, эту грамоту начальника военного гарнизона на островах Новая Земля можно сейчас приравнять к Почётной грамоте Президиума Верховного Совета БАССР, которую мне вручили как высшую правительственную награду республики к 50-летию со дня рождения.

Новый, 1963 год встретил в костюме Деда Мороза и на новогоднем вечере в Доме офицеров пригласил на вальс жену начальника гарнизона генерал-майора Гавриила Григорьевича Кудрявцева. И чуть не опростоволосился: объявили вальс, а оказалось, что это вальс-бостон, который я танцую неважно. Выручила смекалка и поддержка партнёрши.

В 23 часа 50 минут я должен был сидеть за столом с ребятами у Геннадия Злобина, который к этому времени женился на Большой Земле и привёз в Белушку свою жену. Смотрю, время уже без 15 минут. Все потянулись к банкетному столу. Я в костюме Деда Мороза выскочил из Дома офицеров и припустился по главной улице посёлка к месту назначения. Встречные с удивлением и восхищением кричали мне что-то вслед, но я бежал изо всех сил. С первыми ударами кремлёвских курантов распахнул дверь комнаты моих друзей.

В один из январских дней 1963 года вызывает меня ставший к этому времени начальником КЭЧ и подполковником Николай Николаевич Клёнов и говорит: «Сформирован новый взвод инженерного батальона, офицерских кадров не хватает. Учитывая ваше образование и опыт работы, принято решение назначить вас командиром этого взвода».

Я краем уха слышал, что до этого несколько старшин-сверхсрочников нашей части уже отказались от такого назначения. Я что – рыжий? Зачем мне это нужно, тем более что в конце лета заканчивается срок моего договора. И заявляю, что категорически против.

В это время звонок «по вертушке». По тому, как вытянулся Клёнов, я понял, что звонит начальник гарнизона, и хотел деликатно улизнуть, но Николай Николаевич остановил меня движением руки, предлагая присесть. Я остался.

Клёнов доложился, в том числе и о ходе формирования взвода, добавив, что есть проблема с назначением командира, так как старшина Аюпов отказывается исполнять приказ. «Тот самый», – сказал Клёнов и передал мне трубку.

«Старшина Аюпов, принимайте взвод», – услышал я в трубке знакомый голос генерал-лейтенанта от артиллерии Гавриила Григорьевича Кудрявцева. «Есть, товарищ генерал», – ответил я и пошел принимать взвод.

В инженерном батальоне было три роты: дорожников, строителей и обслуживания водо-тепломагистралей и котельных. В роте обслуживания, где командиром был капитан Сысоев, сформировали третий взвод из числа матросов и солдат разных частей, потому что их просто некуда было пристроить после полевых работ. В основном это были старослужащие, у которых впереди демобилизация. Им по 22, а мне 23 с половиной, но приказ есть приказ, его надо исполнять, тем более что формальности были уже улажены и представление состоялось.

И вот, отутюженный и начищенный до блеска, пришел заранее в казарму на первый подъём. В 7 часов утра вхожу в спальную комнату и объявляю: «Подъём!» Зашевелились и стали одеваться. А человек пять-шесть и не думают. Подошел, сдернул с них одеяла. Начали вставать и эти, но один снова натянул на себя одеяло и лежит. Повторно сдернул одеяло, тот даже не шевелится. Был у меня тогда помощником командира взвода старшина второй статьи, ему я и поручил поставить на ноги рядового Лапшина. Поставили. «Всем умыться, одеться и построиться на утреннюю поверку».

Построились. Объявляю: «Рядовой Лапшин, выйти из строя». Стоит. Повторяю. Вышел. «За невыполнение приказа при подъёме два наряда вне очереди». Молчит. Хотя по Уставу должен сказать: «Есть два наряда вне очереди». Объявляю: «Три наряда вне очереди». Молчит. «От имени командира роты четыре наряда вне очереди». Молчит.

Командую: «Разойдись!». Сам – на доклад к командиру роты. Тот приглашает рядового Лапшина и в моём присутствии начинает воспитывать: «Ты что же, сопляк, усы отпустил, а команды выполнять не научился? От имени командира батальона 5 суток гауптвахты». – «Есть пять суток гауптвахты», – отвечает мой подчинённый. Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

Оформил приказ командира батальона и отвел Лапшина «на губу». Заодно попросил своего знакомого старшину Мацкевича, чтобы он поставил моего на «золотое место», т. е. чистить туалеты типа сортир, коих в гарнизоне было предостаточно. Через пять дней Лапшин вернулся как шёлковый.

Я за это время пригляделся и внёс командиру роты предложение о переназначении младших командиров. Он поддержал, из числа выявленных мною неформальных лидеров произвел назначения и представил их к присвоению соответствующих званий. Проблема дисциплины была снята. Мне оставалось лишь контролировать, чтобы не было перегибов со стороны младших командиров. Для закрепления их авторитета я всегда удовлетворял просьбы на предоставление им, а через них матросам и солдатам увольнительных из части не только в воскресные, но и будние дни.

Мне повезло: мои младшие командиры и сами не нарушали дисциплины, и другим не позволяли, да так, что наш взвод очень скоро стал числиться на хорошем счету у командования. Вскоре выяснил, что досрочной демобилизации будет способствовать поступление в высшее учебное заведение. Я принялся за дело и выбрал в качестве объекта переводческий факультет Института иностранных языков имени Мориса Тореза в Москве. Заручился поддержкой – рекомендательным письмом от партийной организации воинской части 77510 «Б», согласованным с врио начальника политотдела в/ч 77510 капитаном первого ранга Полухановым.

Так состоялась моя демобилизация.

Кстати, это единственный документ «с синей печатью», подтверждающий, что я действительно в звании старшины занимал офицерскую должность командира взвода. Ни в военный билет, ни в учётную карточку, как потом выяснилось, эта запись не была внесена.

Офицерское звание я всё же получил, но значительно позже. Лейтенанта мне присвоили 31.03.1972 г., а старшего лейтенанта – 30.04.1977 г. С 1.01.1994 г. снят с воинского учёта Кировским РКВ г. Уфы в связи с достижением предельного возраста, но уже при росте 170 см.

В 1992 году в центральной газете «Правда» впервые предали гласности факты ядерных испытаний на Новой Земле, о неразглашении которых с меня в своё время была взята подписка. А в начале 1995 года я узнал, что при Доме офицеров начали формировать республиканское отделение Комитета ветеранов подразделений особого риска Российской Федерации.

Организационными делами занимался Наиль Гизатович Ягафаров – член Комитета. Он принимал участие в испытаниях ядерной бомбы на Тоцком полигоне, в создании Комитета ВПОР (ветеранов подразделения особого риска) РФ и республиканского отделения. Наиль Гизатович мне подсказал, куда следует обратиться по поводу оформления документов.

Через Кировский райвоенкомат я обратился к командиру в/ч 31100 с просьбой подтвердить моё участие в ядерных испытаниях. В день рождения получаю ответ: «Настоящим сообщаю, что командиром войсковой части 31100 вы утверждены в списках непосредственных участников испытаний ЯО на о. Новая Земля».

В Ленинграде прошел мандатную комиссию. Вскоре вызвали в Башвоенкомат и вручили удостоверение ветерана Подразделений особого риска Российской Федерации.

Из архива: сентябрь 2011 г.