№6.2026. Мансур Аюпов. Наше время

Мы родились в советское время, жили в большой и дружной стране. С молоком матери впитали мысль о том, что труд – основа достатка и счастливой жизни. Были свидетелями, как советский человек первым полетел в космос. Чувство причастности к великим делам приумножало нашу радость. Где бы мы ни находились, что бы ни делали, мы помнили, что наша держава – великий и могучий Советский Союз, что мы строим коммунизм.

Наше поколение не знало войны. Это было большое счастье. Благодаря такой судьбе мы смогли окончить школу и вуз, получили возможность выбрать профессию и работать там, где требовались наш труд и наши старания.

Я взялся за перо, дорогие мои читатели, чтобы рассказать о нашем времени, донести до вас хоть частицу тех впечатлений, как мы трудились, во что верили и во имя чего жили люди моего поколения.

Хочу особо подчеркнуть, что на нашей малой родине при разнообразии быта чувство единства и солидарности было главным. Эта черта и общая цель создавали в труде и жизни тот редкий сплав взаимосвязи и согласия, который нужен и малым, и старшим в быту и повседневных делах.

Мы встали рано на крыло. В больших семьях самостоятельность наступала с рождением братишки или сестрёнки. За ними надо было ухаживать. Все были заняты, каждый имел свои обязанности. Старшие опекали младших, помогали родителям. А потом – труд на земле. С подросткового возраста, ещё не окрепшие, многие разлетелись из родного гнезда, кто на учёбу, кто на работу. Жалеть и беречь нас не было нужды. Нас ждал новый большой мир. Проходная завода, учёба в училище, техникуме или вузе стали мерилом пригодности к жизни и нравственной закалки, пропуском для проявления способностей и умений. Не деньги и связи, а чувство долга, равнение на лучших, стремление решать проблемы, преодолевать недостатки и преграды двигали по жизни.

Нашему поколению повезло. В большую дорогу позвал нас дедушка Хрущёв, буйный лидер в шляпе. «Хватить командовать!» – заявил он своему окружению. Но, властный и своенравный, он говорил много, но не был способен сойти с протоптанной колеи. Его неистовый голос звучал везде и всё громче, но принудиловки и произвола меньше не стало. Напротив, в каждой речи неутомимый лидер извергал всё новые мысли, идеи и предложения.

Никита Сергеевич обещал, что наше поколение будет жить при коммунизме. Это было здорово! Но вместе с разговорами о коммунизме открылись не только светлые стороны настоящего и будущего, но и то, что отжило и мешало движению вперёд. Появились слова «культ личности». Вместе с этим словом люди узнали много плохого, что творилось в прошлом.

Сейчас я понимаю, почему в наших семьях, где старшее поколение было репрессировано, не говорили об этом. В этих условиях работать и жить во имя будущего было единственным спасением.

Неожиданная «оттепель» вернула людям снова их созидательные, творческие силы. Мы действительно увидели первые ростки коммунизма как живого творчества масс, как источника силы советского строя. Но ненадолго. Страна вернулась в поросшую травой старую колею.

В Башкирии, полагаю, не было эпохи «застоя». И Нуриев, и Шакиров вложили много сил и труда, чтобы превратить наш край в гигантскую строительную площадку. Выросли мощные предприятия нефти и большой химии, росло и стало современным село. Развитая энергетика, транспорт, наука коренным образом меняли производственный облик республики. И Нуриев, и Шакиров были удостоены высших наград Родины. Но была и другая сторона медали. Нажим, расчёт на напряжение сил и ударничество приносили однобокие результаты. Рост экономики не находил отражения в зарплатах и условиях жизни людей. Чем больше был вклад Башкирии в общий котёл, тем скуднее становился её подушевой паёк. Складывалось впечатление, что те преимущества, которые были заложены в социализме и на которые рассчитывали люди, почему-то не срабатывали. Республика, несмотря на постоянное выполнение планов и обязательств, отставала по социальным показателям.

Перестройка привела застывшую страну в бурное движение. Руководству не удалось быстро найти решение назревших противоречий. Народ, уставший от тотальной безысходности, стал ломать властную систему. Перемены завершились коллапсом.

Я пишу о современниках, которые жили и работали в наше время. Воспоминания мои носят документальный характер, описано много событий, свидетелем или участником которых я был. Такое обстоятельство, признаюсь, даёт мне ряд преимуществ. В частности, с общей картиной прошлого передать детали, и не только называть фамилии, но и описать поступки, свершения и впечатления конкретных людей.

Воспоминания эти – исповедь, когда на склоне лет берёшься ответить на вопрос: «В чём же был смысл твоей жизни?» Такой вопрос, знаю, волнует не только меня. Желание проникнуть в суть пережитого беспокоит всех, кто прожил долгую жизнь. Это же стремление позволяет лучше понять дух времени, донести его зигзаги до новых поколений.

ОТКУДА НАЧИНАЕТСЯ РОДИНА

Мне часто вспоминается моя деревня, где я родился. Река Дёма с прохладными от мокрых трав долинами, тихие озёра и густые заросли ивняка по берегам. А повыше раскинулись жёлтые нивы вдоль дорог. Этот необыкновенный край, в котором редкой красоты природа сочетается с творениями рук человека. С севера на юг тянется железнодорожная магистраль, днём и ночью громыхающая составами. Уфа находится в двух часах езды на электричке, что тоже – плюс для жителей.

А по обе стороны «чугунки» между поймами рек Чермасан и Белой широкой полосой простираются поля, посадки, мелколесье, луга…

Зимой в здешних местах бывает мало ветра и снега, весной от обилия влаги всё растёт и цветёт.

Здесь прошли мои детские годы и юность.

В солнечный день на юге можно увидеть профиль горы Ярыштау, а правее – огромные колбы элеватора. Чуть ближе – город Давлеканово, где, по историческим сведениям, ещё в начале прошлого столетия имелись некоторые атрибуты европейской культуры: можно было попробовать не только местный кумыс, но и чешское пиво, голландские и швейцарские сыры. Увидеть образцы привозного иностранного оборудования и техники, сходить в кино или посидеть в ресторане. Была слышна чужеземная речь, а желающие могли приобрести визитку и литографию со своим фото.

И, конечно же, украшением моей малой родины являются воспетые поэтами и писателями река Дёма и озеро Аслыкуль. Редкая красота природы, разнообразие укладов, традиций и культур не могли не влиять на жизнь и нравы моих земляков. Здесь живут трудолюбивые, мирные и симпатичные люди.

Весной, когда Дёма возвращалась в берега, в пойменных лугах мы собирали дикий лук и щавель. Потом пешком шли в Давлеканово, чтобы их продать. А с наступлением жаркого лета сенокосные низины наполнялись женщинами и подростками. Возле кустарников махали косами мужики, там и тут слышались шум и гам. Виднелись покосы и сложенные копны. Я подвозил верхом на лошади эти копны к стогу. Мать была среди работающих. Гладя меня по голове, она шептала волшебные слова одобрения и похвалы. Эти годы были наполнены солнечным светом и душевной теплотой.

С отцом были немного другие отношения. Он всё время отсутствовал, работал то комбайнером, то бригадиром. Как-то ещё маленького он взял меня с собой на конный двор и покатал верхом на лошади. От страха, помню, я двумя руками схватился за её загривок, но радость была неописуемая. Моё сердце от волнения готово было выпрыгнуть из груди.

Ещё один пример связан уже с комбайном, который был самоходным. Ранней весной отец уходил в МТС (машино-тракторная станция). С этого момента все наши мысли занимала чудо-техника. Мы переставали целыми днями бегать за велосипедом Витьки, сына учителя, умоляя: «Дай покататься!» Считали дни, когда комбайн после ремонта вернётся в деревню. И вот этот день настал. Высокий голубой «Сталинец-4» с большими ребристыми колёсами показался на дороге. Мы весёлой гурьбой бросились навстречу. Комбайн остановился. Отец, улыбаясь, показал, где можно занять место. Я сел на железный ящик позади штурвала, остальные крепко ухватились руками за стойки бункера на нижней площадке. И вот уже летит наш конь железный, только гул мотора в ушах. Лишь радость рвётся из груди да порывы ветра охлаждают лицо.

КРЫЛЬЯ ДЕТСТВА

Уходя летом на работу, мать оставляла меня за старшего, объяснив, что требуется сделать за день. Нужно было полоть картошку: 15 соток я делил на части, себе брал раза в два больше, чем братьям, и отпускал их играть только после того, как они выполнят свою норму. Мама нас кормила, следила за тем, чтобы мы были сыты, одеты и обуты, а когда болели, дни и ночи проводила возле нас. Запомнился момент, как зимой в четвёртом классе я простудился. От высокой температуры раскалывалась голова, ломало тело, в бреду снились кошмары. Очень хотелось съесть что-то кислое, что добавило бы сил. Когда проснулся, почувствовал шершавую ладонь мамы на щеке и вкус солёных огурцов во рту. Оказалось, что она сходила в Калиновку, которая находилась в 3 км от нашей деревни, и принесла от знакомых баночку солений.

…Я неделями торчал у комбайна, изучая нашу самоходку вдоль и поперёк. Обедал на колхозном полевом стане с механизаторами. Мне было четыре-пять лет. Дни были замечательные. Тётя Даша из соседней Калиновки привозила на телеге обед, а дядя Василий, его помощник Петя Комар и тракторист дядя Саша, разговаривая между собой, садились есть прямо на зелёную траву. Ну и я тут как тут. После еды довольный дядя Вася устраивал мне экзамен:

– Ну-ка, братишка, – обращался он ко мне, – скажи нам, как называется этот комбайн? – и пальцем показывал на свою махину на тракторной тяге. Хотя я не понимал по-русски, но запомнил из разговоров, что у этой старой громадины название другое, чем у нашей, и она сама ходить не может. С видом знатока выходил вперёд, выпятив грудь, и громко говорил:

– Сталин-6.

Все смеялись и качали головой, произнося «Ай, какой молодец!». Мой ответ особенно понравился отцу. Похлопывая по спине, он говорил, что я обязательно стану комбайнёром.

Уже в то время были условия, чтобы люди хорошо работали, получали зарплату, учились и были счастливы. Однако отношение к труду было разным. Кто-то был расторопным, другой был ленив, работал спустя рукава. Никогда не забуду субботник, когда мы, несколько ребят-старшеклассников, вышли с косами на заготовку сена. На больших полянах косили траву два трактора «Беларусь». Где мешали кустарники, проходили мы. Требовались сила и сноровка. И стимул был – готовился хороший обед с мясом и кумысом. Это вызывало ощущение праздника и радостного ожидания. «Посмотрим, кто на что способен», – думалось многим. Мы, молодёжь, и два-три мужика косили на совесть, до потемнения в глазах. Дико билось сердце, но азарт, желание победы были сильнее. А вот Гиндулла-агай, у которого было четверо детей и дом-плетёнка без крыши, ходил позади всех, волоча разбитую косу за собой…

У нашего СК-4 не было прежней привлекательности. Обслуживали его четыре человека. Комбайнёр и его помощник и два подсобных работника. Я стал одним из них. По ступенькам поднимался на копнитель. Когда он наполнялся соломой, нажимал на педаль и выгружал копну на стерню. Несмотря на пыль, шум ревущего мотора, тряску и гул соломотряса, должен был успевать. Не только зерно, но и солома была тогда на вес золота.

Когда помощник отца Равил-агай уехал по вербовке в Читинскую область, я занял его место. Комбайн тогда кормил половину колхоза. От него зависело, сколько хлеба уйдёт в закрома Родины. И заработки были несравнимы. Тогда была такая модная песня:

Всем давно уже известно,

Это старый разговор:

Если парень интересный,

Значит, парень – комбайнёр.

Как старший сын, я с ранних лет был первым помощником отца и дома. Владел топором, косой и вилами, мог выполнить любую слесарную работу, умел сверлить, пилить хоть по дереву, хоть по металлу.

Все дети в семье учились жизни через труд. Отца, сидящего без дела, мы не видели. Он всё время был занят. Такие же натуры были у бабушки и матери. Когда зимой мы с отцом собирались на лошади за тальником, бабушка сидела возле двери с моей одеждой, чтобы мы ни на минуту не задерживались. С братьями постоянно чистили снег, кормили скот и ухаживали за ним. Ремонт сараев, калитки, изгороди тоже был за нами.

Когда у отца появился мотоцикл «Минск», а затем грузовой мотороллер «Вятка», ремонтом их занимался я. Во дворе всегда стояли полуторка или ЗИС-5. Было много разных инструментов, запчастей, болтов и гаек. Слова «карбюратор», «жиклёр», свеча», «клапан» были ближе, чем другие бытовые понятия. Я и сейчас могу определить по работе двигателя, исправен он или нет.

Отец научил меня и братьев не только управляться по хозяйству, но и охоте, и рыбалке. Он был заядлый рыбак, зимой готовил снасти, приучая к этому занятию и нас. Как опытный зайчатник, держал борзых собак и гончаков, покупал старые немецкие двустволки. Мы вместе заряжали патроны и ходили на охоту. Летом рыбачил, когда выпадал удобный случай. Сам делал, конопатил и смолил лодку. Когда вода возвращалась в берега, мы ставили вентери среди лопухов и камышей. Жить среди озёр и ловить рыбу считалось нормальным. Власть на эти прегрешения смотрела сквозь пальцы.

У отца был давнишний близкий друг. Иногда возле нашего дома останавливался его мотоцикл М-72 с коляской. Снимая очки и длинные перчатки, спрашивал, дома ли хозяин. Это был Михаил Сергеевич Мерзико, начальник ГАИ. Отец был рад общаться с ним, потому что они вместе воевали. Техник-лейтенант Мерзико дошёл до Берлина. После войны, став автоинспектором, он не изменил своей привычки общаться с фронтовыми товарищами, постоянно заезжал к отцу. Пили чай. Иногда мать на скорую руку жарила десяток яиц или свежих карасей. Эта дружба сохранилась на долгие годы.

ПРИХОДИ В КОЛХОЗ, ЗАДАВАЙ ВОПРОС

К нам часто приезжали по делу районные начальники. Во время уборки заглядывал второй секретарь райкома В. М. Равилов. Его приезд означал, что в нашем колхозе дела идут неважно. Если Вагиз Мухлисович заходил зимой, то это, как правило, бывало перед общим собранием. Уговаривал отца ехать с ним, чтобы отчёт или выборы прошли нормально. Обычно собрание проходило два, а то и три дня. Бузили от души. Причин для этого было достаточно.

По распорядку после председателя слушали ревкомиссию:

– Допущен падёж телят! Озимые замёрзли столько-то гектаров! Гороха потеряли столько-то центнеров! Какие будут мнения? – спрашивал докладчик.

– Списать! – хором отвечали сидящие в зале. Они знали, что в перечисленных ущербах есть и их вина.

– Недостача конской упряжи, уздечки, хомута, дуги, чересседельника, пары вожжей тесёмных, – монотонно продолжала перечислять ревкомиссия.

Хотя добро было копеечное, тут все зашевелились:

– Куда дели? Кто унёс? Немедленно разыскать и заставить возместить ущерб! – Поднимали членов ревкомиссии, бригадира.

– Три раза субботник проводили с обедами, четыре барана зарезали, кумыс 70 литров выпили, – продолжал перечислять далее ревизор.

– Списать! – дружно кричало собрание, потому что вместе ели и пили на сеноуборке.

– План по молоку не выполнен!

– Выполним! – дружно откликнулись с задних рядов.

Обсуждение шло по-деловому, пока не подавали голоса те, кто сидел возле дверей. Чувствовалось, что многие из них не зря спрятались за спины других, ибо делами не блистали, поэтому «скромничали». Некоторые для смелости промочили горло и ждали своего часа, готовясь отбиться от любого вопроса и забаламутить остальных.

– Кому отправили стог сена, который стоял возле конюшни? Куда дели двух контрактованных коров?

Тогда в колхозах основным методом достижения успеха было выполнение развёрстанного по хозяйствам плана и обмен продуктов (бартер). План увеличивался из года в год. Колхозники могли распоряжаться выращенным урожаем только после выполнения спущенного сверху государственного задания хлебопоставок. Запчасти, резину, проволоку, пиломатериалы по решению правления можно было обменять на мясо, сено, зерно, оформив необходимый документ.

Но задающие вопросы на собрании колхозники эти тонкости не знали. Они видели причину неурядиц в своём начальстве и, пользуясь моментом, наводили критику на председателя, специалистов, бригадиров и других, кто был рядом и кого можно было отчитать. В таких случаях важно было присутствие не только начальника из района, но и арбитра из среды работающих, который пользовался доверием и мог бы прояснить, где правда, а где ложь.

По рассказам очевидцев, отец поднимался с места и выражал согласие с оратором. Говорил, что все мы не безгрешны. И выпиваем, и прогуливаем, и ругаемся. Но критическое слово лучше доходит, когда за ним стоит дело. И, обращаясь к очередному «критику», спрашивал:

– Абдрахим, скажи, пожалуйста, сколько у тебя вышло нынче трудодней?

Тот молчал. Выручал бригадир.

– Кажись, сорок!

– Вот видишь, у тебя сорок, а у меня 300. Вот теперь догадайся, кто из нас должен выступать на собрании, ты или я?

После такого диалога вопросы на тему «куда дели добро» прекращались, собрание переходило на обсуждение очередного вопроса.

***

Однажды отец взял меня на охоту. Было начало зимы. На запряжённых санях спустились к Дёме. Едва заметная дорога вдоль берега уходила влево, огибая небольшие кустарники и запорошенные заливы с камышами. Видно, ночью выпал свежий снег. Отец в санях встал на ноги и, придерживая лошадь, медленно стал двигаться вперёд. Вскоре появились заячьи следы. Одни пересекали дорогу, другие уходили назад. А вот совсем свежие, утренние отпечатки лап. Видно, пожировав где-то в поле, косой вышел на дорогу и по ней направился на лёжку. Вскоре появился сдвоенный след рядом с небольшой колкой. Не останавливаясь, мы проехали дальше. Когда колка исчезла из виду, отец остановил лошадь и тихо мне объяснил, что делать дальше. Там, где кончился сдвоенный след, я должен был тихо сойти с саней и, когда лошадь скроется из глаз, шумнуть. Я так и поступил. Вскоре раздался выстрел. Когда я подбежал к отцу, у него ещё дымился ствол. Стоя на санях, он рукой показал на следы длинных прыжков, оставленных убегавшим зверем. Оказалось, что я толкнул чуть левее того места, куда показал отец. Заяц вышел правее и ушёл от второго выстрела. Внимательно изучив след, отец, сказал, что зайчонок был молодой, скорее листопадник, следы узкие, скидка была одна, тем не менее ушастик перехитрил нас.

Но опыт помог. Продолжая путь по дороге, мы добыли крупного русака.

Отчий край! С детских лет врезались в память и доброе, и худое. Те места, где я впервые ощутил радость от труда. На изгибах стариц и берегах тихих озёр ловил рыбу. Много раз возвращался домой мимо молодых лип и раскидистых ив по еле заметной колее или поросшей травой тропинке. И сколько видел и перевидел разного, но больше доброго и хорошего. Потому-то не забывается родная сторонка, где бы ты потом ни жил.

НАШ ГОРОД ПРОСЛАВИЛИ МНОГИЕ

Название Давлекан, как пишут историки, связано с именем первопоселенца, который был сыном известного Сыртлана-батыра, вотчинника Минской волости Ногайской дороги. «Почему такое почтительное отношение к этой личности?» – спросите вы. Скажу, что сделано это не только ради приличия. Сыртлан-батыр – исторический персонаж. Ему посвящено несколько протоколов Верховного тайного совета 1728 г. В частности, есть рапорт командира Мензелинского гарнизона генерал-майора С. А. Чекина о сговоре калмыков с местными ворами. Этот факт вызвал большой переполох. Калмыка Дангила и Сыртлана-батыра взяли под крепкий караул. После выяснения, «по какой причине и какими измышлениями» действуют сообщники, последовала команда – калмыка отправить в столицу, а башкирского батыра вернуть в родную волость.

После обращения башкир в Петербург «о розыске обид и притеснений на земли в прежние годы» Уфимская провинция в 1728 г. была отделена от Казанской губернии и передана в ведение Сената. В Уфу была прислана гербовая бумага к башкирам со словами доброго отношения к их прежним заслугам перед Отечеством. К обращению был приложен Указ Петра II от 7 июля 1728 г. о назначении бригадира Петра Бутурлина первым воеводой Уфимской провинции с просьбой проявить к верноподданным башкирам заботливость и благожелательное обхождение.

А когда была основана наша деревня?

Историк А. З. Асфандияров писал, что первопоселенцем нашего села был походный старшина Исмагил Юлдашев, который жил в Табынской волости Троицкого уезда Сибирской дороги. После сожжения деревни её жители по предписанию Оренбургского военного губернатора Г. С. Волконского были переселены на земли дёмских башкир.

Из какого рода был Исмагил, сказать трудно, пишет историк. В соседних Давлеканово, Курманкеево, Шарипово жили бурзянцы, в Казангулово – айлинцы, а в Исмагилово – куваканцы. Можно предположить, что они сначала поселились в селе Давлекан, затем переехали оттуда в нашу деревню Исмагилово и другие ближайшие поселения рода Кыркули-Мин, что означало по-русски «минцы в сорока домах» или кырк ата балаhы («дитя сорока отцов»).

Станция Давлеканово была открыта в 1888 г. в связи со строительством Самаро-Златоустовской железной дороги. Обширные вотчинные угодья башкир Казангуловской волости, в состав которых входила и наша деревня, приняли переселенцев из центральных губерний. Деревни Иткулово и Давлеканово соединились. Благодаря «чугунке», соседями с башкирами и русскими стали немцы, евреи, белорусы, украинцы и эстонцы. Европейцы стали соседями ранее прибывших чувашей, мордвы и мари. Край стал походить на маленький Вавилон.

В качестве примера можно проследить интеграцию немцев-меннонитов. Купив земли по берегам рек Малый и Средний Удряк от станции Шингак-Куль до озера Аслыкуль, они основали множество имений и хуторов. По данным местного историка А. Казанцева, они построили элеватор, мельницы, склады для техники и инвентаря, открыли фабрики, пекарни, торговые и другие заведения. Самая крупная меннонитская школа в два этажа с паровым отоплением работала в Давлеканово. Что важно, содержалась и управлялось она самостоятельно. 9–14 учителей обучали 170 детей. Директор был выпускником Казанского университета и консерватории. Наряду с общими предметами детей обучали пению и игре на музыкальных инструментах, включая скрипку и орган. Был организован симфонический оркестр. Ученики разучивали арии из опер, ставили пьесы Лессинга, Чехова, Гоголя. Зрители на спектакли приезжали из Самары и других городов. Указанные факты говорили о том, что культура, интерес и частная инициатива творят чудеса.

В Давлеканово можно было купить чугунолитейные и слесарные изделия, попробовать пиво «Пильзен», приобрести мануфактуру, заказать фирменное мыло, сфотографироваться на память и заказать визитку с виньетками, отпечатанную в типографии, сходить в кино, пообедать в ресторане. Число жителей превышало население Белебея.

Наше Исмагилово, выражаясь современным языком, было спутником города Давлеканово. Возвели на 64 двора две мечети. Службу вели хазрат Шамсутдин Ульмаскулов, молодой мулла Мухарям Мухамедьяров и мой дед Якуп.

По рассказам соседа Яхьи-бабая Гайсина, Сафуан Якшыгулов из Ново-Яппарово, мой дед Якуп и другие часто собирались вместе. Сафуан мулла писал стихи, был ахуном, а также и главой кредитного товарищества, созданного нашими односельчанами.

В городе было открыто педучилище с ежегодным приемом 250 учащихся. Преподавателями были Сагит Агиш, Хусаин Кунакбай, Кандаров, Кузыев, Кабиров, Бабичева, Малахова, Утягулов и др.

Среди выпускников – много известных учёных, писателей и поэтов, военных, педагогов.

Статус города снова вернули Давлеканово в годы Великой Отечественной войны – в 1942 г.

МОИ ПРЕДКИ И РОДИТЕЛИ

Мой отец – Аюпов Анвар Якупович, 1919 года рождения. Мать – Исмагилова Минъямал Исмагидовна, 1920 г. р.

Наши предки по отцу – Аюповы – входили в подразделение (ара) Асылкай (от антропонима Асылгужа), которое относилось к роду Кыркули-Мин (Ҡыркөйле мең). Мать была айлинка из Казангулово.

Кыркулинцы, по версии историков, – это скорее конгломерат из осколков ряда родов, в частности, мин, айле, бурзян, табын, кувакан и др. Академик Р. Г. Кузеев в полевых дневниках 1950-х гг. в подтверждение этого факта привёл слова соседа Яхьи Гайсина (1895 г. р.): «Балдың батаhы юҡ, ҡырҡөйленең атаhы юҡ» («У кыркулинцев нет отца»).

Можно предположить, что жители «сорока домов, сыновья разных отцов» объединились по воле судьбы в клан, который занял территорию по обе стороны реки Дёмы – от деревни Сукраклы до города Давлеканово.

Мой дед Аюпов Якуп Аюпович (1875 г. р.) был из многодетной семьи (его братья – Гумар, Вахит, Гайса), надо полагать, имел начальное русское и духовное среднее образование. По словам бабушки, служил в царской армии писарем в чине урядника. Был строгим и требовательным. После смерти старшего брата юного Якупа женили на его вдове. От этого брака осталась дочь. Моя бабушка, вторая жена, была моложе деда на 20 лет. По брачному обычаю левирата имущество (дом) брата с вдовой и дочерью перешли к Якупу.

Мой сын Азат на основе переписей и других источников изучил шежере нашего рода Асылкай со стороны деда. Он выявил поименно несколько поколений с Канзафара-бия (с 1557 г.) вниз до нашего рода Асылкай, а Д. Г. Кускильдин, сотрудник Национального архива республики, составил и передал мне родословные Аюповых, Минигуловых, Гайсиных, Мухамедьяровых, Кунафиных, Юсуповых, Мавлияровых, Акзамовых, Салиховых. Согласно этому списку нашим предком является Якуп (1750 г. р.). За ним идут его сын Асылгужа (1775), его (Асылгужи) сын Сулейман (1803), Аюп (1829), 1875), Анвар (1919), я – Мансур (1947), Азат (1976), Анвар (2012).

От деда остались три предмета, я нашёл их в чулане старого дома, сооружённого из плетёной ивы. На стене висела шапка из мягкого меха с красным верхом – екамсат бурек. Шапка была круглая, без ушей. Вторым предметом был пожелтевший календарь Каюма Насыри с пометками моего деда. Его вручил мне Яхья-бабай.

От дедушки осталась ещё одна реликвия – старая фотография, где он с бабушкой Гайшой, с моим отцом и Рашидой-апай (моей тётей) сидят возле плетня. Якуп муэдзин – в тёмном длиннополом казакине со стоячим воротником, видна белая цепочка от карманных часов. Сын Анвар – в вышитой тюбетейке с упрямо поднятой головой в тёмном казакине держится за руку отца. Руки деда с тонкими длинными пальцами. Бабушка держит на коленях маленького сына (звали его Марван, умер в раннем возрасте). Обе – бабушка и Рашида-апай – в нарядных башкирских камзолах, поверх которых надеты женские нагрудники с множеством украшений, а на головах – кашмау.

Позже эта фотография стала поводом для ещё одного любопытного общения, о котором не могу не упомянуть. Увидев однажды эту семейную реликвию, классик башкирской школы живописи Ахмат Фаткуллович Лутфуллин спросил: «Кто это?» Я ответил, что это от деда. Пожелтевшее изображение в обрамлении тёмно-коричневой картонной рамы хорошо сохранилось. Ахмат-агай очень внимательно рассмотрел фото и запись на обратной стороне арабской вязью.

– Я возьму его на неделю, дома посмотрю, – сказал он.

После Ахмат-агай вернул старое фото и подарил мне портрет маслом моего деда. Теперь дома на меня глядит дедушка, прищурив глаза и сжав губы. И я смотрю теперь на его портрет, но так и не могу найти ответ, что же произошло с ним.

С Ахматом-агаем Лутфуллиным где-то в начале нулевых мы по договорённости поехали к нам в Исмагилово. Я был за рулём. Взяли с собой и Луизу-енгэ. Было начало лета. После поворота в деревню перед взором открылись красивые просторы. Словно зеркала блестели озёра. Объехав окрестности, поднялись к Калиновке, где у моего товарища Вячеслава Аброщенко был охотничий дом. Он пригласил туда художников, чтобы познакомить их с нашим чудным краем. Я увидел современных мастеров кисти В. И. Суздальцева, Г. В. Прокшина, которых знал раньше. Познакомился с их коллегами Р. М. Абдуллиным, В. А. Панченко, Г. В. Карповым и другими. Наш приезд с Лутфуллиным стал продолжением этой встречи. Мы пообедали вместе. Тихо говорили о делах. Сидя на пригорке под навесом, любовались ярко-зелёной панорамой красавицы Дёмы, тихой гладью стариц и озёр, пышной растительностью пойменных лугов. На память сделали коллективное фото с Лутфуллиным. Патриарх живописи был очень тронут…

Якуп Аюпов, бесспорно, перед революцией был влиятельным человеком в деревне. Всё, что я узнал о нём, подтверждает это. Он, видимо, выполнял обязанности мухтасиба, который должен следить за порядком в мечети и в деревне. Имел хозяйство с наделом земли и частью скота и имущества, которые унаследовал от брата. В годы НЭПа, благодаря твёрдому характеру и стараниям бабушки, сохранили имущество и достаток и продолжали кумысоделие.

Из переписи 1917 г. видно, что дедушка – вотчинник, башкир, имел жен 21 и 53 лет, сына и двух дочерей. В хозяйстве были посевы, инвентарь. В подворье – лошади, коровы, другой скот, чтобы обеспечивать семье безбедную жизнь.

Дедушка с материнской стороны – Исмагил – родился в деревне Казангулово. Из рода айле (сермэ). Как рассказывала в 2006 г. Мунира-енгэ, отец Исмагила Мухаметгали, его отец – Мухаметша, его отец – Курамша. У деда Исмагила было два сына – Минсафа и Мустафа, и дочь, моя мать Минъямал. Она рано потеряла свою маму. Росла с мачехой. Вспоминая своё детство, часто плакала. Её рассказы про сиротскую жизнь я помню до сих пор.

Дед Исмагил второй раз женился на Сылубике из Больших Ябалаклов. От неё в 1924 г. родился Сафуан-агай. С женой Рашидой (тоже из Ябалаклов) они вырастили пятерых детей. Старший – Альберт, потом Рамиля, Рашит и Суфъян, младшая Амина. Сафуан-агай был во всём оригинален. Участник Великой Отечественной войны, работал, как и мой отец, в МТС. Его бригада была на хозрасчёте. Добился высоких урожаев. Участник ВДНХ, был награждён орденом «Знак Почёта». Но прославился он своей лошадью Буяном. Этот рысак башкирской породы на всех сабантуях приходил первым. У Сафуана-агая имелся мотоцикл Иж-49 – крайняя редкость в то время. Когда Сафа карт купил сыну Фанису такой же мотоцикл, они устраивали гонки со стороны Старо-Яппарово. Мы, ученики школы, иногда выходили смотреть на эти гонки.

Ещё были у мамы в Казангулово две сестры – Минзифа и Минибика, тоже дочери Сылубики от первого мужа. У них были сыновья Кутлуахмет и Галимардан. Я их хорошо помню, но сведения об их матерях пришлось узнавать позже через внучку Данию, которая работала медсестрой в райбольнице. Где-то в четвёртом классе мы с мамой ходили к её сестрам в гости. Было тёплое лето. Я, помню, нашёл в чулане книгу на башкирском языке – «Казаки». И увлёкся. Пока не дочитал, меня не могли даже напоить чаем.

У родственников были непростые отношения. Старшим был Минсафа (1906 г. р.), за ним Мустафа (1910 г. р.), у него была дочь Сабира. Минсафу-бабая для краткости называли Сафа карт. Его дом-пятистенок с постройками и усадьбой располагался на главной улице. Хозяин был предприимчивый, особо не горбатился, но деньги делать умел. Работал председателем колхоза, продавцом, заготовителем. Держал больше двадцати пчелиных ульев, домашний скот, постоянно рыбачил.

У Сафы-бабая от первой жены Зайнап был сын Закуан (1928 г. р.), рано оставивший отчий дом и живший в г. Первоуральске, и дочь. Новая супруга Магрифа-эбей (поженились в 1933 г.) была дочерью башкира по имени Шаймухамет и городской. Ухаживала за мужем и держала дом в чистоте и порядке. Они родили и воспитали троих сыновей: Мингаза (1937 г. р.), Фаниса (1939 г. р.), Радика (1951 г. р.).

В декабре 1941 г. Сафа был призван в ряды РККА. Служил командиром миномётного расчета в 275-м кавалерийском полку 112-й Башкирской кавдивизии. 31 июля 1942 г. вместе с командиром полка майором Тагиром Кусимовым был награждён орденом Красной Звезды. Также был удостоен медалей «За отвагу», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Когда в Казангулово во время войны показывали кино со Сталиным, его четырёхлетний сын Фанис, увидев вождя, крикнул прямо в экран:

– Сталин бабай, атайымды ҫуғыштан ҡайтар! (Сталин-бабай, верни папу с дороги!)

А когда раненый Сафа Исмагилов прибыл в Алкино на лечение, они с матерью проведали его в госпитале.

Наша родня и родители вместе с огромной страной пережили все испытания, которые обрушились на зажиточных единоличников и религиозных деятелей – конфискацию имущества, аресты, высылки в отдалённые районы, разорение и голод. Вина репресированных была не в том, что они совершали или помышляли какие-нибудь противоправные действия. Их главная вина была в том, что они родились не бедными, а трудолюбивыми и предприимчивыми.

«ИДИ, ТОВАРИЩ, БЫСТРЕЙ В КУМХУЖ!

В начале 1990-х я был председателем комиссии по делам репрессированных. Они создавались в регионах, чтобы взять на учёт осуждённых и погибших. Помню, попросил начальника Архивного управления при Совмине БАССР Д. К. Узбекова найти дело моего деда. Данир Камалетдинович был моим старым приятелем ещё со времени работы в Башкнигоиздате.

Архивные материалы, подшитые в твёрдую светло-коричневую папку, раскрывали, как происходило раскулачивание, и содержали опись конфискованного имущества. С Узбековым состоялся такой разговор:

– Как думаешь, откуда у священнослужителя в небольшом селе столько добра? – спросил он, шутя.

– Видимо, сильно угнетал и обирал односельчан, – вынужден был согласиться я.

Изучение уголовного дела деда стало началом большой работы по реабилитации жертв репрессий. Дела рассмотренных внесудебными органами кулаков и членов их семей были признаны незаконными, а их права подлежали восстановлению.

Первым шагом работы нашей комиссии было создание «Книги памяти» о тех, кто был арестован, выслан и расстрелян. Активную помощь оказывал нам сын раскулаченного Салават Харисович Тупеев, председатель Ассоциации жертв политических репрессий, доцент УАИ. Была создана рабочая группа в составе Р. А. Валеева, В. П. Виноградовой, В. Д. Макаренко, Л. А. Иващенко и др. При поддержке Президента и Правительства республики, руководителей архивов Д. К. Узбекова и Г. Д. Иргалина первый том, в который вошли 7150 справок, увидел свет в 1997 г. Остальные шесть томов были выпущены позже.

Когда я рассказал отцу, что дела раскулаченных признаны незаконными, что мы изучаем их на предмет предания гласности, он не проявил никакого интереса. Спросить причину этого и самому разобраться в судьбе деда тогда, думаю, ещё не было возможности.

Чтобы лучше понять прошлое страны, надо вспомнить, что марксизм преподносился и воспринимался в наше время как единственно верное учение, без изучения его проблемных и «тёмных» сторон. Многие серьёзные работы позднего В. И. Ленина, особенно те, которые касались обоснования НЭПа, не изучались. Да и не было ещё анализа практики сталинского периода на основе архивов партийных документов.

Сейчас можно сказать, что ленинская политика переходного этапа изучалась упрощённо как всепобеждающий план ГОЭЛРО, кооперации, культурной революции – это с одной стороны.

С другой стороны, наше поколение жило в самые лучшие годы советской власти. Учёба в Москве, работа в обкоме, редакторство в годы гласности открыли глаза на «белые пятна» истории, такие как репрессии, искажение истории, противоречия социализма.

Знакомство с делами осуждённых, общение с реабилитированными дали возможность прояснить некоторые детали прошлого. Эти детали были страшные. Касим-агай Азнабаев, к примеру, состоял в нашей партийной организации. От него мы узнали, как он был арестован в 1938 г. Вину не признал, был выслан на пять лет. После срока освободили без права выезда. Потом второй раз арестовали и выслали в Красноярский край на вечное поселение. Только в 1956 г. добился пересмотра дела и реабилитации.

Возникал вопрос – в чём корень массового раскулачивания и Большого террора? Известно, что к началу 1921 г. начались выступления недовольных крестьян и демобилизованных солдат против изъятия хлеба. К этому добавились нехватка топлива, голод и разруха. Хозяйственный кризис грозил перерасти в политический.

В. И. Ленин ни на йоту не сомневался, что в наступивших условиях необходимо ограничить внутрипартийные дискуссии и споры. На созванном в марте 1921 г. X съезде партии по настоянию Ленина фракции и группировки в РКП(б) оказались под запретом. Вводился п. 7, по которому вывести члена ЦК из его состава и исключить из партии за оппозиционную деятельность мог не съезд, как раньше, а собрание членов ЦК и ЦКК на совместном заседании.

В этот период большевиков объединяла лишь доктрина классовой борьбы. При переходе к социализму, эта борьба, как утверждал Ленин, не отменяется, а приобретает «другие формы и оттенки».

В работе «О продовольственном налоге (Значение новой политики и её условия)» Ленин в качестве конкретного шага к социализму объявляет «государственный капитализм», позволяющий наладить учёт и контроль, обеспечить переход к крупной технике, планомерное производство и распределение продуктов. Одной из форм классовой борьбы, утверждает он, является «использование буржуа, привлечение этого слоя служить пролетариату, как это было в Гражданской войне в отношении военспецов». А концессии рассматривались как возможный «блок» с иностранными капиталистами. Ленин даже не отказывался платить им «дань» за экономическую помощь и учёбу.

Эти формы классовой борьбы, повторял вождь, продолжаются до уничтожения классов

Казалось бы, всё диалектично и убедительно. Но с позицией Ленина были согласны не все. Убеждая своих противников, он выделил в массе крестьянства три слоя: кулака, середняка, бедняка и батраков. Середняки, по его мнению, «это мелкие земледельцы, которые владеют на правах собственности или аренды небольшими участками земли, которые при капитализме дают, как правило, не только скудное содержание семьи и хозяйства, но и возможность получать известный излишек, способный в лучшие годы превратиться в капитал, и которые прибегают довольно часто к найму чужой рабочей силы». Учитывая, что крестьянина как труженика тянет к социализму, доказывал, что он предпочитает диктатуру рабочих диктатуре буржуазии. Как продавец хлеба он ближе к буржуа, к свободной торговле, что среди самих середняков много «мелкого крестьянства». Поэтому необходима политика сотрудничества пролетариата и беднейшего крестьянства со средним крестьянством, основанная на изыскании и оказании последним всяческой реальной помощи.

Одновременно Ленин отрицал возможность мирного врастания кулака в социализм. Он воспринимал НЭП как политику, проводимую «всерьёз и надолго», включая кооперирование, коллективизацию, «культурную революцию». Он показал, что при рынке, свободной торговле у крестьян постепенно исчезает враждебный дух в отношении к государству, пробуждается воля к миру, труду и повиновению.

И вдруг на июльском пленуме ЦК ВКП(б) 1928 г. И. В. Сталин выдвигает тезис о том, что по мере продвижения страны вперёд классовая борьба будет обостряться. Обоснование этого тезиса у него прямолинейное, теоретически противоречит ленинским положениям. И как доказательство верности сталинского тезиса – усиливаются политическая борьба, выявление «уклонов», «оппозиции», призывы к их уничтожению. После «классовой» оценки Сталиным той или иной идеи их авторы получали ярлык «контрреволюционера», исключались из партии, их дела передавались в НКВД.

Провал хлебозаготовок в 1927–1928 гг. привёл к принятию чрезвычайных мер. Это означало, что сверху определяется, кого и как бить. Устанавливаются признаки кулаков (использование наёмного труда, ведение хозяйства с целью извлечения выгоды, отказ от вступления в колхоз). Кулацкий элемент относится к социально опасной (СОЭ) или социально вредной (СВЭ) группе.

Были ужесточены наказания за уголовные и политические преступления (направление в исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ), смертная казнь, ссылка в отдалённые районы страны). Создавались особые (внесудебные) «тройки», которые применяли дополненную новыми пунктами ст. 58 (п. 1;6;8;10 и др.):

- контрреволюционная и контрреволюционно-троцкистская деятельность;

- шпионаж;

- террористические намерения;

- антисоветская и контрреволюционная агитация и др.

Не вступившие в колхоз кулаки и середняки подлежали раскулачиванию (заключение в ИТЛ, конфискация имущества, инвентаря и других средств, высылка на спецпоселение с семьями). Их учёт и дела передавались в ведение ОГПУ.

Был принят первый пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1928–1932). Несмотря на определённые подвижки в экономике, была введена карточная система. Башкирия была включена в зону сплошной коллективизации.

В. М. МОЛОТОВ В БАШКИРИИ

XV съезд ВКП(б), заслушав доклад В. М. Молотова «О работе в деревне», объявил объединение единоличников в колхоз в качестве главной задачи. Что бросается в глаза, среди делегатов, решивших судьбу свыше сотни миллионов сельского населения, крестьяне составляли около 6 проц., рабочие – не выше 15, а работники партаппарата – 70 проц. Такой состав съезда генсеку и его окружению позволил сломать сопротивление противников линии партии, объявить наиболее активных «троцкистов» и других оппозиционеров «явно антиреволюционными элементами» и исключить из партии.

Хлебными делами в стране в этот период занимался секретарь ЦК Вячеслав Молотов. С трибуны съезда он сказал: «Тот, кто теперь предлагает нам политику принудительного изъятия 150–200 миллионов пудов хлеба хотя бы у десяти процентов крестьянских хозяйств, то есть не только у кулацкого, но и у части середняцкого слоя деревни, то, каким бы добрым желанием ни было это предложение проникнуто, тот враг рабочих и крестьян, враг союза рабочих и крестьян». Сталин поддержал Молотова репликой с места: «Правильно!»

После съезда и разгрома оппозиции политика партии изменилась.

В конце 1927 – начале 1928 года Молотов посетил житницу страны – Украину – и доложил, что привёз от местных куркулей (украинское название кулака) 90 млн пудов зерна. Если добавить, добавил он, есть возможность полностью выбрать намеченный объём.

Позже рассказывал товарищам, какие методы применил.

– Собрал актив, накачал как следует, говорил: «Давай хлеб! Иначе будем колотить!»

Действия Молотова понравились Сталину. Он при всех обнял его и сказал: «Вот как надо работать!» Вскоре сам отправился в Сибирь, чтобы надавить на местные органы. За генсеком последовали и другие руководители. Особое рвение проявили Л. М. Каганович, А. И. Микоян, Я. Э. Рудзутак, Н. М. Шверник и другие. Выжимать жито из крестьян взялись более 300 человек.

В этот период, когда кризис хлебозаготовок набирал обороты, в руководстве партии наметились две тенденции: группа Н. И. Бухарина и А. И. Рыкова выступала за уступку крестьянству, а сторонники Сталина и Молотова – за чрезвычайные меры. Зам. наркома финансов М. И. Фрумкин, который ведал и внешней торговлей, и в том числе продажей зерна, после командировки на Урал, 15 июня 1928 г. написал письмо в Политбюро ЦК ВКП(б) на имя Сталина о том, что «установка, взятая после съезда по отношению к деревне, расходится… с пониманием постановлений съезда». Автор письма критикует Молотова, который заявил перед партийным активом: «Надо ударить по кулаку так, чтобы перед нами вытянулся середняк!»

Вот развёрнутая информация о работе Молотова в Башкирии с 12 по 19 января 1928 г. По пути из Челябинска его вагон остановился на станции Уфа. Вожди большевиков разъезжали по стране в царских вагонах с охраной и обслугой. Главный заготовитель хлеба сообщил ЦК и СТО о состоянии дел в крае (стиль и сокращения сохраняются):

1. К 10 января т. г. заготовлено лишь 32 проц. от годового плана – 18 млн пудов. Семь заготовителей (Хлебопродукт, Хлебоцентр, Центросоюз и др.) на три кантона, на которых приходится 9/10 хлебозаготовок, что уже говорит об отсутствии конкретного руководства этой работой.
2. Мероприятия по усилению хлебозаготовок: предложение промтоваров кантонам, сдающим хлеб; ускорение сбора недоимок; перекос с перевыполнением плана по мясу из-за высокой покупной цены, что отрицательно влияет на сдачу хлеба; недопоставлен овёс из-за низкой цены; самогоноварение заливает деревню (из-за расхлябанности соваппарата); не хватает квитанций по крестзайму (они пролежали в конторе Госбанка, виновные наказаны); чтобы усилить низовой аппарат, в кантоны послан 21 активный рабочий-железнодорожник из Уфы с мандатами ЦК и СТО, подписанными Молотовым; отмечено, что увлечение промтоварами снизило значение принуждения; в частности, ослабил нажим на кулака;
3. Состояние партработы по усилению хлебозаготовок никуда не годится. Зав. АПО не входит в состав бюро, кроме общих директив, нет конкретной работы по выполнению планов, обком не осуществляет контроль за советскими и хозяйственными руководителями в области хлебозаготовок. Самая главная политическая ошибка обкома в том, что кулаков в республике он насчитал всего 2,6 проц. По данным статистики, здесь числится «4,5 проц. хозяйств, нанимающих сроковых работников». «Преуменьшение кулачества оказало явно вредное влияние заготовкам хлеба», – заканчивает Молотов.

Как видно, главный большевик по селу выполнял решения партии весьма избирательно и напористо, что ему даже завидовал сам Сталин.

После поездок Сталина и Молотова началось наступление на кулака по всему фронту. Надо было во что бы ни стало изъять хлеб у тех, кто его вырастил и не отдавал государству. От ленинского отношения к крестьянству остались лишь воспоминания.

Наступление на кулака и чрезвычайные меры давали свои результаты. Для непокорных заработали особые совещания («тройки») при ОГПУ. Этим внесудебным органам ЦИК предоставил право отправлять арестованных не только в ссылку, но и в лагерь (на срок не более трёх лет).

Вспоминая эти детали и, видимо, оправдывая свои действия, Молотов в 1978 г. сказал поэту Феликсу Чуеву:

– Я сам лично размечал районы выселения кулаков. Хотя крепких хозяйств было всего 3–4 процента, раскулаченных оказалось значительно больше.

Его за глаза называли «неисправимым сталинистом». Своими записками, рвением и упорством он подтолкнул страну на массовые репрессии крестьян. За год было раскулачено 400 тысяч «мироедов».

Огромное количество арестованных было переселено в районы Крайнего Севера, Урала и Западной Сибири. До распада страны команда и диктат, план и задание стали основным инструментами заготовок зерна, мяса, молока и других продуктов. Слово «дефицит» заняло прочное место в лексиконе советских людей.

СУДЬБА МОЕГО ДЕДУШКИ

Репрессии коснулись и нашей семьи. Дедушка со стороны отца – Якуп муэдзин – был арестован ОГПУ 23.02.1930 по ст. 58-10 (антисоветская и контрреволюционная агитация) и осуждён на 10 лет. Сослан вместе с пятью жителями нашего села в Соловецкие лагеря. Мулла Мухарям Мухамедьяров в тот же день и по той же статье был осуждён тоже на 10 лет. Он был моложе моего деда на 11 лет и вернулся досрочно примерно в 1935 г. По его словам, дед очень тяжело переносил лагерную жизнь, не ел, читал молитвы и якобы умер на лесоповале у него на руках от упавшего дерева.

Дедушка Якуп был женат дважды. Вторая жена – моя бабушка Гайша – была дочерью Таипа из нашей деревни.

По её словам, арест и высылка деда происходили следующим образом. Приехала из Белебея женщина – помощник прокурора. Уже был составлен список тех, кто подлежал раскулачиванию. В это число вошли мой дед Аюпов Якуп, пожилой мулла Ульмаскулов Шамсутдин, молодой хазрат Мухамедьяров Мухарям и его братья Рафик, Сафа, Шаймардан. В частности, было установлено, что они используют «сузой» (чужой) труд (наёмного работника), не вошли в колхоз, считая это дело гиблым, разговорами и поведением выражали своё отрицательное отношение к коллективизации. 11 человек из бедняков при помощи приезжих написали показания, в том числе мальчик, которому было лишь 10 лет. На основе собранного прокурором материала сельсовет вынес решение «раскулачить», а общее собрание добавило: «выселить».

Положение деда осложнили два факта. В первом случае он по просьбе односельчан летом 1918 г. послал мальчика верхом в Раевку и вызвал наряд, чтобы прекратить бесчинства дезертира, который, угрожая винтовкой, держал деревню в страхе. Дед как мухтасиб был обязан следить за порядком. Вскоре приехали трое верхом на лошадях, разыскали хулигана и, предупредив, уехали обратно.

Второй случай был связан с красными. В доме для кумысников дедушки располагался штаб полка или бригады 25-й дивизии. По рассказам бабушки, красные стояли недолго, но оставили бумагу от командира. Когда деда арестовали, бабушка съездила в Уфу с этой бумагой и дедушку отпустили.

Личные вещи деда поделили бедняки – один ходил в его шубе, другой – в валенках. Дома и амбары были опечатаны, имущество и скот – арестованы. Снова собрали депутатов. Вынесли решение: «Хотим жить без кулаков-кровопийцев!»

Можно было подать апелляцию. В книге протоколов по Белебеевскому кантону за июль – август 1930 г. мы нашли документ на Мухамедьярова Сафу. В нём сказано, что тот имел «явно кулацкое хоз-во, сложные машины, которые использовал в чужом хоз-ве, лишён избирательных прав, с/х налогом обложен индивидуально, участник контрреволюции, за что осуждён на 10 лет высылки, с/х налог платил за последние 2 года 174 и 134 рублей.

Постановили: раскулачивание подтвердить, в ход-ве о восстановлении в имущественных правах отказать».

Моего деда Якупа, а также Мухаряма, Рафика, Шаймардана Мухамедьяровых и Шамсутдина Ульмаскулова в числе подавших апелляции не было. Это, возможно, объясняется тем, что к делам «коэров» (контрреволюционеров) было особое отношение. Они возбуждались органами ОГПУ, рассматривались «тройками» по ст. 58, п. 10 и не пересматривались.

Благодаря выпуску «Книги памяти», мы узнали, когда, за что и кем был осуждён наш родственник. В списках, опубликованных в этом издании, есть его формуляр:

Аюпов Якуп.

Национальность: башкир.

Образование начальное.

Крестьянин-единоличник.

Партийность: б/п.

Мера пресечения: арестован.

Дата ареста: 23 февраля 1930 г.

Статья: 58, п. 10.

Приговор: к лишению свободы на 10 лет.

Дата реабилитации: 5 июня 1989 г.

Куда он был сослан, выяснить сразу не удалось. Бабушка и другие родственники называли Архангельскую область и г. Анжеро-Судженск Кемеровской области.

В книге «Покаяние» Республики Коми (том 8, часть 3) я обнаружил запись о Мухамедьярове Сафе. Он был арестован на день раньше деда, осуждён 10 марта 1930 г. «тройкой» ОГПУ по ст. 58-10, 58-11, 58-13 на 10 лет. Прибыл из Уфимского дома заключённых в июне 1930 г. По данным сайта «Открытый список» скончался 7 января 1933 г.

Его брат Мухарям освободился досрочно примерно в 1935 г. и женился на моей бабушке. Они работали подсобными рабочими сначала в санатории имени Чехова, а затем на торфоразработках в Альшеевском районе.

В 2000 г. я специально ездил в деревню Курманкеево к Рашиде-апай, чтобы узнать, как они жили после раскулачивания. Она была, видимо, самой любимой дочерью бабушки. Рашида-апай была замужем за кураистом Яппаром Шафиковым. Наши родственники каждое лето приезжали к нам в гости на «уйын». Яппар без курая не ходил. Я до сих пор помню его худощавую фигуру, вздутые вены на лице и шее, когда он играл. У меня в памяти его наигрыши «На долинах Удряка», «Ҡарасай кыҙ». Они сохранились и в фондах Башкирского радио.

Здесь я узнал о том, как маленькая Рашида навещала мать. Ей тогда было 11 или 12 лет. Из деревни Исмагилово на попутной подводе добиралась до курорта Чехово. Это примерно 30–40 вёрст. Нашли там землянку, где жили мать с мужем. Увидев дочь, бабушка стала сокрушаться её горестным состоянием и плакать. Такая картина не понравилась Мухаряму. Накормив Рашиду кусками засохшего хлеба, бабушка поскорее отправила её обратно к старшему сыну Анвару, который уже работал возчиком воды в совхозе.

От нового брака в 1937 г. родился сын Заки. Но, видимо, почувствовав, что органы не оставят в покое, Мухарям мулла уехал в Узбекистан и прожил там до глубокой старости.

Сегодня учёные по-разному объясняют, почему политика уничтожения кулака как класса превратилась в физическое уничтожение людей из деятельных и зажиточных слоев. Одно верно, китайцы учли наши ошибки. Они объявили предпринимателей в городе и на селе национальным достоянием наравне с пролетариатом. Подтвердили, что рынок и социализм не антагонисты, а дополняют друг друга и являются основой роста богатства страны, самодостаточности и благополучия граждан.

ХЛЕБ ВСЕМУ ГОЛОВА

В 1930-е годы, несмотря на создание ударными темпами колхозов, объёмы заготовок хлеба не росли. В сводках постоянно отмечалась слабая работа Башкирского обкома. Срывались планы сдачи зерна, было выявлено снижение требовательности к кадрам, приукрашивание состояния дел. Эти факты стали основанием для серьёзных претензий к местным работникам. Руководство в свою очередь пыталось объяснить, что же происходило на самом деле в республике. В телеграмме Сталину и Молотову летом 1933 г. сообщалось о чрезвычайно тяжёлой ситуации, о массовых случаях голода и голодной смерти. Башобком подтверждал сдачу хлеба (вывезено из глубинных пунктов в июне 20 тыс. тонн) и просил ЦК и СНК разрешить выдать колхозам из имеющихся запасов ссуду в 500 тонн с условием возврата задолженности осенью. Однако эта просьба не была удовлетворена. Сдача зерна продолжалась.

Существовала ещё контрактная форма заготовок, когда хозяин хлеба отдавал его по твёрдым ценам. Эти цены были ниже рыночных. Такой способ устраивал основную массу крестьян. Об этом говорит следующий факт. В 1930 г. из всего собранного урожая 98 проц. поставили контрактники, остальные 2 проц. – совхозы и колхозы.

Но власть не хотела ждать. Впереди маячил голод. Верх взял снова кнут. Лозунг «бей кулака» уже отложился в умах многих как единственный выход из кризисного положения. По районам был развёрстан план выселения 6000 кулаков, в том числе по Давлекановскому району – 357 хозяйств из 1002.

В феврале 1930 г., как докладывал первый секретарь Башкирского обкома Я. Б. Быкин на пленуме, кулачество в республике было ликвидировано. Кампания, рассчитанная на три года, была проведена большевистскими методами и темпами за два месяца. Наган действовал безотказно. «Отчаянное положение с экспортом зерна и с валютой», как потом признал Сталин, было спасено. Башкирия выполнила план на 113 процентов, а по темпам вывоза хлеба заняла второе место в стране. Республике в качестве премии было выделено 13 тракторов и две автомашины.

В 1935 г. за успехи в развитии промышленности и сельского хозяйства БАССР была награждена орденом Ленина. За выдающиеся заслуги Яков Быкин и Зинатулла Булашев также получили высокие награды, а в 1938-м оба были расстреляны, первый как «троцкист», а второй – как «буржуазный националист».

Живя в условиях, которые были унаследованы от предков, служа в сельской общине в качестве проповедника, мой дед был скорее за сохранение нового порядка, хотя видел его жестокость, нужду и голод людей и сочувствовал им.

«Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!» – говорил товарищ Сталин и мобилизовал силы партии, ОГПУ, советских и хозяйственных органов, чтобы решить главную задачу – догнать и перегнать капиталистические страны.

Проработав несколько лет помощником тракториста в недавно организованном Казангуловском совхозе, отец окончил курсы механизаторов при Давлекановской МТС и работал комбайнёром. Мои братья и сёстры тоже остались верны земле. Брат Сарвар после техникума работал механиком в родном селе. Был главным инженером и председателем ряда колхозов. Работая на производстве, окончил два вуза, возглавил земельный комитет в районе. С супругой Сагидой (экономистом с высшим образованием) вырастили двух сыновей и дочь, имеют много внуков и внучек. Ахияр после техникума и института получил специальность зоотехника, прошёл те же ступени карьеры, как брат, работал главным специалистом, председателем колхоза, секретарём парткома откормочного совхоза в Кармаскалинском и Давлекановском районах, стал руководителем фермерского хозяйства в родном селе. Жена Рамиля является надёжной помощницей и верной опорой мужу. Разводят коней башкирской породы там же, где родились и жили наши предки. Марван после университета преподавал историю и стал директором средней школы в Казангуловском ОПХ. Рано умер от болезни, полученной в армии. Остались две дочери Айгуль и Алия.

Мои сёстры Миляуша и Аниса после получения образования стали квалифицированными сельскими специалистами, возглавили среднюю школу и библиотеку. Эльвира, дочь Миляуши, стала хорошим бухгалтером, работала в Уфе и Давлеканово, воспитывает двух мальчиков. Сын Анисы – Дмитрий – работает водителем, у них с женой тоже сын школьного возраста.

Отец любил рисовать и петь. Мои дети – Гузель и Азат, внучка Лейла и внук Анвар тоже рисуют. По признанию отца, его перед войной по конкурсу отобрали для поступления в Московскую консерваторию по вокалу, но он не поехал. По словам бывшего редактора газеты «Победим» Гамилы Шакировны Равиловой, отца как одного из лучших комбайнёров района, добившихся высоких намолотов, представили после войны к награде. Весной 1948 г. по Указу Президиума Верховного Совета СССР группа механизаторов Давлекановской МТС была удостоена орденов Ленина и золотой звезды Героя, но фамилии отца среди них не было.

Наличие высокой цели, причастность к общему делу, вера в социализм вызывали у основной массы людей небывалый энтузиазм и невиданную активность. Но постоянный диктат и контроль государства отчуждали их от самого труда и его результатов, лишали возможности раскрыть свои способности и жить в достатке. Старшему поколению и нам не удалось найти правильные ответы на многие вопросы, поставленные советской эпохой. Может быть, другие поколения, наши внуки найдут на них правильные ответы, продолжат тот путь, который ведёт к идеалу: равенству, справедливости и счастью.

ЕСТЬ ТАКАЯ ОБЯЗАННОСТЬ – РОДИНУ ЗАЩИЩАТЬ

Осенью 1938 г. отца призвали в РККА. Как поведала Рашида-апай, до войны молодёжь собиралась в июне на «уйын». Веселились, плясали, водили хоровод. В тот вечер отец попросил сестру выбрать самую красивую девушку и познакомить его с ней. Видимо, ему перед отправкой на службу в армию хотелось оставить возле матери и сестрёнок молодую жену. Сохранилось фото родителей, снятое на память. В первом ряду сидит отец, справа – мама, а слева – Гашира-абей, супруга брата деда Вахита. Отец одет в новое чёрное пальто с широким воротником, под которым видны полосатый шарф и белая рубашка. Мама – в тёмном жакете, одета в светлое красивое платье с оборками, с платком на голове. Позади стоят Рашида и Асия – апай, брат мамы Сафуан-агай в пальто и шапке и две женщины, одна постарше, а другая помоложе, которых я не смог узнать. Лица у всех серьёзные. В это время далеко на востоке уже шли столкновения. Те, у кого сыновья были в армии, говорили между собой о каком-то озере Хасан.

По событиям, оставшимся в памяти родных, можно восстановить время призыва. Отец родился 22 апреля 1919 г. Служить полагалось с 19 лет. Башкирия входила в состав Уральского военного округа. Отца могли призвать в предвоенном 1938 или 1939 г. В срочном порядке набирали много молодёжи.

Как вспоминал отец, после пребывания в лагерях новобранцев построили. Прозвучала команда:

– Водители и трактористы, два шага вперёд! – С отцом рядом стоял неказистый парень, испуганный и нервный. «Я конюх, – сказал он отцу. – Возьми меня с собой, не хочу умереть здесь с голоду». И они оба шагнули вперёд.

В передаче «Хазина» Юлая Гайнетдинова, которая была показана Башкирским ТВ, отец говорит, что ушёл в армию, когда молотили хлеб. Направили в район реки Халхин-Гол. Он сразу сел за баранку ЗИС-5 и принимал участие в поиске и перевозке погибших на нашу границу.

Ждали продолжения боёв с Японией. Его батальон зимой, находясь в городе Баян-Тумэн, возил бетонные доты. Летом обеспечивали всем необходимым находящиеся там войска и население.

По воспоминаниям зам. командира 98-й стрелковой дивизии И. М Антюфеева, в июне 1939 г. он находился в лагерях Алкино под Уфой. Его телеграммой вызвали в УРВО (г. Свердловск) и назначили командиром 82-й стрелковой дивизии, ряд частей которой формировался из призывников Башкирии. Дивизия находилась под Пермью. Не обученные и не прошедшие слаживание подразделения были подняты по тревоге и эшелонами отправлены на Дальний Восток. Когда они достигли ст. Борзя, были выгружены и переброшены в район реки Халхин-Гол, где разворачивался конфликт с японцами.

Теперь из военных источников читатели знают, что первые удары были неудачные. В частности, с ходу вступила в бой прибывшая маршем танковая бригада, которая понесла большие потери. После накопления сил и средств, особенно в технике, советско-монгольские войска перешли в наступление. Около 4,5 тысячи автомобилей обеспечивали подвоз живой силы, боеприпасов, снаряжения, продовольствия и воды. Были разгромлены основные силы противника и освобождён восточный берег реки Халхин-Гол.

А где же были части 82-й стрелковой дивизии?

Не обученные, без боевого опыта батальоны были переданы бронетанковым частям. Остатки дивизии без приказа оставили позиции и были выведены в тыл.

Не только положительный опыт преподнёс конфликт, но и показал огромные огрехи, которые имелись в организации и подготовке войск, их обучении и переброске в зону боевых действий.

Я несколько раз читал воспоминания Маршала Г. К. Жукова и писателя К. М. Симонова о событиях на Халхин-Голе. Они подтверждают, что в боях в песчаных степях Монголии была добыта первая победа в современной войне. Эта победа была достигнута благодаря массовому использованию техники, мужеству и героизму наших солдат и офицеров.

АВТОБАТЫ В МАНЁВРЕННОЙ ВОЙНЕ

С началом Великой Отечественной войны, когда миновала опасность агрессии Японии, 24-й автомобильный полк перебросили в Москву.

Я нашёл воспоминания секретаря парткома 2-го батальона И. П. Евграфова, где служил мой отец. Он сообщал следующее: «Наш 24-й автополк Ставки Верховного Главнокомандования формировался в г. Куйбышеве. В 1938 г. нашу часть перебросили на Халхин-Гол. Покинули Монголию в 1943 г. Ехали 12 суток. Прибыли в подмосковный посёлок Балятино. На вооружении были машины “студебеккеры”. В 1944 г. полк перегнали в г. Мариуполь Днепропетровской области. Победу встретили в разрушенном Харькове». (Опубликовано в местной газете «Знамя Октября» в мае 1995 г.)

В документах отца из военного архива, в частности, сообщается, что 2-й автобат 24-го автополка с 1 января 1943 по 31 августа 1945 года находился в действующей армии.

По его рассказам, в Москве с началом войны они возили продукты из комбината имени Микояна в склады, которые были расположены в Кремле со стороны Москвы-реки. Этот эпизод он запомнил потому, что тогда они с товарищами впервые досыта наелись колбасы. Потом поступила команда сдать старые «захарки» (ЗИС-5) Наркомату пищепрома и получить новый транспорт. Автомобили надо было перегнать с одного из портов Чёрного моря. Отец называл цифры: пригнали 57 «студебеккеров» и 17 «виллисов». Хорошо помнил, что передали их в резерв Генштаба. О себе говорил, что служил автомехаником.

В память о тех годах в семейном архиве сохранились две фотографии: в первой отец в комбинезоне танкиста с кобурой и в шлеме. Стоят против друг друга с товарищем по фамилии Мещеряков. Внизу подпись: «Москва, апрель 1940 г.». А на втором фото он у «студебеккера». Одет в полушубок и валенки. Левую руку выдвинул немного вперёд, чтобы из рукава видны были круглые часы, а правым боком прислонился к кабине.

Он рассказывал мне, что их бросали на любой фронт, где были прорыв или наступление. Перечислял города – Торопец, Нелидово, Великие Луки, Духовщина, и фронты – Калининский, Резервный, Белорусский и др. Можно предположить, что использовался опыт Халхин-Гола. Один автополк, насчитывающий четыре автобатальона по 700–800 автомобилей, мог перебросить за ночь на сотни километров личный состав двух стрелковых дивизий к месту прорыва или обороны.

Быстрое изменение обстановки и динамизм боевых действий требовали концентрации сил и средств. Манёвренность армии, основанная на бронетехнике и автотранспорте, героизм бойцов и командиров позволили в ожесточённых сражениях размолотить и уничтожить крупные силы фашистов.

Сначала с сыном Азатом мы искали моего отца по месту призыва и формирования 170-й стрелковой дивизии, один полк которой состоял из выходцев нашего района. Но отец ушёл служить раньше и избежал, к счастью, трагедии, в которую попали наши земляки: 170-я дивизия первого формирования была окружена в районе Пскова и к началу сентября 1941 г. перестала существовать.

В начале 1942 г. был освобождён город Торопец. Большое количество солдат и офицеров автотранспортом было переброшено из Подмосковья в район г. Осташкова. Сильные морозы и снегопады снижали скорость движения колонн. После изгнания немцев из-под Москвы это было второе успешное наступление.

Отец часто вспоминал и Духовщину. Службу закончил в должности автомеханика автобатальона в сентябре 1946 г.

В ЗНОЙНОМ ПОЛЕ ЗА ШТУРВАЛОМ

После войны отец долго работал в колхозе комбайнёром. В моей памяти эти годы сохранились лишь светлой, солнечной стороной. При нас уже не было голода, разрухи, репрессий. Особого достатка не было, но на жизнь хватало. Мы построили новый дом на том месте, которое когда-то занимал дед. Прежние строения и имущество, по словам бабушки, забрали в колхоз и увезли в соседнее село. Новый дом рубили соседи – Яхья-бабай и Хаматдин карт. Первый жил через улицу и был наш родственник, а второй каким-то боком тоже имел отношение к нашей семье.

Стояло жаркое лето. Мать с утра уходила с братом в ясли-сад, где работала няней. Выпив молоко, оставленное на столе, я выходил во двор. Куры уже попрятались в тень, в пыльной земле купались воробьи.

После того, как под углы плотники уложили четыре небольших камня, я бережно положил на них бабушкины пятаки. Старики не торопились. Ошкуривали бревна, пилили, стучали топорами. Долго о чём-то спорили, пили чай или айран. Потом, не торопясь, брались за топоры. Сруб рос медленно.

Дом получился низкий – не хватило леса. Фундамент, сложенный тоже из бросовых камней, был никудышный. Была крыша над головой, а уютного, тёплого дома не получилось. Недоглядели: отец всё время был занят работой. Деда у меня не было – видимо, по этой причине в семье не чувствовалось того серьёзного отношения и ответственности, которые передаются от старших к младшим, из одного поколения в другое.

Сейчас я понимаю причину этого: семья была большая, а дедушки, который бы связывал нас воедино, не было. Правда, очень боевая была бабушка. Она до глубокой старости была мастером кумысоделия в колхозе, в деревне Ново-Яппарово. Бабушка, помню, меня брала на неделю в кумысный дом с собой. В двух помещениях, побелённых и светлых, занавешенных марлей на дверях, кумысницы заквашивали с утра и взбивали кобылье молоко в течение дня деревянной мутовкой в высокой кадушке. За всем этим процессом следила бабушка.

Она была очень строгая и деятельная, не любила ленивых, неряшливых и нечистых на руку людей. Требовала, чтобы я заранее, заблаговременно подготовился к выполнению того или иного поручения. Сохранился в памяти один поучительный случай. Бабушка, я и молодой мужчина из нашей деревни поехали однажды летом на Дурасовскую мельницу, что была возле станции Шингак-Куль. Быстро погрузив смолотую муку, повернули обратно. Рифкат-агай весело правил лошадьми красивым плетёным кнутом. И вдруг, вырвав из рук вожжи, бабушка рывком остановила подводу:

– Откуда у тебя это плетёнка? Украл, небось, на мельнице у чужих мужиков?

Рифкат-агай отпирался, еле скрывая улыбку, говорил, что нашёл. Для него плетённый из настоящей кожи кнут был атрибутом мужественного джигита – настоящего мужчины.

Мы с Рифкатом молчали. Когда проехали деревню Альбеево, бабушка немного успокоилась, но, как молитву, повторяла выражение:

– Чужое не бери, своё не отдавай! Никогда не зарься на добро другого. Иначе плохо кончишь!

Это мудрое житейское правило, думаю, больше адресовалось мне. Бабушкины назидания врезались в память на всю жизнь.

Я рос вместе с Заки-агаем, братом отца, хотя он и был на десять лет старше меня. Почему-то в памяти сохранилось особое отношение к нему бабушки. Она добилась, чтобы сын окончил 10 классов, получил профессию механизатора и уехал на целину.

Целина эта оказалась не где-то далеко, а в Матраевском совхозе. Мне было тогда около 10 лет. Мы ждали писем от Заки, позже стали считать дни, когда он вернётся домой. Видно было, что младший сын для бабушки был ближе, чем мой отец. Однажды она увидела во сне Заки на белом коне. Это был добрый знак. Мы – трое мальчиков – спали под тулупом на полу, бабушка с Марваном – на полатях. Вдруг зажгли лампу, я услышали голос Заки-агая. Он стоял у стола и раскладывал подарки бабушке, маме. Мне достались солдатский ремень с медной бляхой, кортик из алюминия с цепочкой и ножнами. Ну и конфеты, конечно.

Заки-агай привёз хорошие деньги. Решил жениться. Через несколько усадеб по нашему ряду выбрали место для дома. Видимо, это было место, где стоял дом раскулаченного Мухаряма муллы. Распоряжалась всем бабушка. Поставили готовый сруб с крышей. Выбрали невесту – Фариду, дочь Салима-бабая. У молодых родились дети – Раузана, Раушания, Ирек, Ильгам. Бабушка жила вместе с нами, но продолжала заботиться о нём. Когда я уже работал в Уфе, бабушка на лотерейный билет выиграла автомобиль «Москвич». Деньги от выигрыша бабушка отдала семье Заки-агая.

Заки-агай был небольшого роста, видимо, пошёл в своего отца. Он был мастером на все руки – пахал, сеял, первым освоил квадратно-гнездовой способ выращивания кукурузы и подсолнечника.

***

Когда подросли братья Сарвар и Ахияр, отец попросил меня перегнать комбайн на другое поле и там начать подборку. Я уже был штурвальным и иногда подменял отца. Но чтобы самостоятельно сесть за руль на целый день – такого ещё не было. Мне помогал Сарвар.

Стояла августовская жара. Осторожно въехали в яровой клин. Ахияр занял место Сарвара на копнителе. Через посадку были видны длинный силуэт и облако пыли работающего агрегата Василия из Калиновки.

Уборка была раздельная. Пока подбирали края поля, не торопились. Скошенные ряды были неровные, с большими кучами. Комбайн глотал их с большим трудом. Мотор гудел на самых высоких оборотах. Едва успели сделать несколько кругов, от знойного солнца и горячего мотора воздух раскалился так, что стало невмоготу.

Надо терпеть. Братья смотрят на меня и молчат. К полудню двигатель резко сбавил обороты, словно ему перекрыли воздух. Остановились, заглушили мотор. У Сарвара наверху от пыли на лице только глаза блестят.

– Сколько намолотили? – спрашиваю. – Посмотри бункер.

– Половину, – еле слышно отвечает он.

«Почему же не тянет этот чёртов мотор?» – снова задаю себе вопрос.

Я вспомнил заглохший мотоцикл отца – он терял обороты при плохом поступлении бензина или воздуха. Может, у нашего мотора такая причина?

Проверили карбюратор. Стали смотреть фильтр воздушной трубы с небольшим колпаком. Вот и причина: фильтр забит остатками, которые образуются при обмолоте. Очистили, завели мотор – он заревел так, будто ему добавили мощность в несколько лошадей. Валки в середине поля были жидкие, мы стали убирать быстрее. До темноты успели обмолотить поле площадью 42 га. Дядя Василий Тарасенко, Петька Комар и Пётр Скулов на прицепном убрали 23 гектара. У отца был рекорд в два раза больше – 51 гектар. Он поздравил нас.

Каждое утро бригадир стучал в окно и звал на работу. Я только одно или два лета ходил на сенокос. У меня было другое призвание. Меня тянуло к комбайну и вагону на колесах, к механизаторам. Штурвал, мотор, бункер, зерно были ближе, чем что-либо другое.

И даже отдых был связан с предметами техники. Однажды отец зимой сделал мне лыжи из деревянного кожуха ножа жатки. Он был ровный и лёгкий. Ножовкой распилил его на две полосы. Обмотали концы тряпкой, окунули в чугун с горячей водой и оставили в печи на ночь. Сделали так, чтобы согнуть эти концы. Нарастили середину и приладили шнурки для валенок. Вот я на улице на собственных лыжах. Светит солнце, блестят снежинки под ногой. От радости хочется крикнуть: «Смотрите! Это отец мне сделал лыжи!» Не успел пройти и десяти шагов, как кто-то из взрослых попросил лыжи покататься. Отдал. Пока я в душе ликовал, большой дядя встал поперёк ямы и прыгнул. Мои чудесные лыжи сломались...

ПОЧЕМУ МЫ ЛЮБИМ (ИЛИ НЕ ЛЮБИМ) СТАЛИНА

От эпохи, которая была связана с именем Сталина, прошло более 70 лет. Выяснилось, что многие поколения помнят этого человека, хотя оценивают сталинизм по-разному. Давайте вкратце попытаемся разобраться в этом.

Мне было 6 лет, когда не стало Сталина. Но я помнил то время, когда зимой по улицам нашей деревни ходили нарядные тройки с колокольчиками и празднично одетые люди пели песни, отец и мать приносили домой конфеты. А слово «выборы» осталось в памяти как праздник.

В начальной школе, где учились, в это время мы пели три песни. Самой привлекательной была песня «Шайморатов генерал». Её мы пели в майские дни, посвящая Великой Победе. Когда после какого-либо праздника учитель Гариф-абый был в хорошем настроении, вместо урока мы пели песню о партии:

Тәҙрә астым, гөлдәр һиптем,

Күгәрсендәр ашаһын.

Яҡты донъға сығарҙы,

Коммунистәр йәшәһен.

Но самым привлекательным для нас был напев о красавице Уфе. Мы с задором пели:

Их, Өфө ҡалаһы,

Йәмле Иҙел буйында.

Ҡайҙа ғына йөрөһәм дә

Һин булырһың уйымда.

Я рос в нормальной семье, как все мои сверстники, ходил в школу, а летом работал с отцом. Свои первые часы «Победа» купил в седьмом классе. Для нашего поколения величие нашей Родины было неоспоримо, а причастность к её свершениям вызывало чувство гордости и уверенности в завтрашнем дне.

Советская страна непоколебимо шла к коммунизму по пути, начертанному мудрым Сталиным. И самое главное – каждое слово или указание неукоснительно претворялось по вертикали в низах. Даже прозвучавший как гром среди ясного неба доклад Н. С. Хрущёва на ХХ съезде не смог поколебать созданную вождём систему.

«Культ личности приобрёл… чудовищные размеры», – доказывал Никита Сергеевич. Это главным образом случилось потому, что «сам Сталин всячески поддерживал возвеличивание его персоны». Выражение в отношении его личности безудержной лести превратили вождя в глазах народа в «непогрешимого мудреца, великого лидера и полководца всех времён и народов».

Тема роли Сталина в создании и развитии советской модели социализма в последующие годы, особенно в период горбачёвской гласности, была расширена и переосмыслена.

Мне думается, нам, людям нашего поколения, важно сегодня ответить на два вопроса: 1) какова современная научная оценка роли Сталина в истории и 2) извлекли ли его наследники (в частности, наша общественная наука и практика) из его деятельности необходимые уроки, чтобы критически преодолеть последствия сталинизма.

Да, по воле Сталина Советский Союз совершил беспримерный скачок из аграрной страны в могучую державу, одержавшую верх в смертельной схватке с фашистской Германией. Но оказалась слишком высокой трагическая цена этой победы, хотя мы в душе были согласны с пронзительными строками поэта-фронтовика Булата Окуджавы:

…Нам нужна одна Победа,

Одна на всех,

Мы за ценой не постоим!

На ХIХ съезде, который прошёл с участием стареющего Сталина, дух выступлений был прежний, боевой. Но были и нюансы, указывающие на необходимость перемен.

Вместо упразднённого политбюро был введён расширенный президиум (36 членов и кандидатов), где опытные кадры были дополнены молодыми. Число секретарей ЦК выросло до 10, было создано узкое бюро во главе с самим вождём. Всё говорило о том, что, несмотря на изменения, дело Сталина, большевизм будут жить и дальше.

В Конституции было закреплено положение о КПСС как передовом отряде трудящихся, руководящем ядре. Отмечалось, что теперь страна строит не социализм, а коммунизм.

Константин Симонов, вспоминая о последнем выступлении Сталина в октябре 1952 г., писал, что все молча застыли от ужаса и страха. Выступающий обрушился с обвинениями в нестойкости, подозрениями в трусости и капитулянтстве на Молотова, а потом и на Микояна. А они могли лишь оправдываться...

При позднем Сталине была попытка расширить права союзных и автономных республик, краев и областей по вопросам хозяйственного и культурного развития, о чём свидетельствует «Ленинградское дело», когда ряд проводивших в городе без санкции ЦК Всесоюзную оптовую ярмарку партийных и государственных руководителей страны, республик, областей и городов РСФСР были осуждены и репрессированы.

В начале 50-х гг. проводился эксперимент по перспективам разукрепнения ряда средних по размерам территориальных образований. На территории России были образованы Стерлитамакская и Уфимская области внутри Башкирской АССР, которые чем-то напоминали Малую и Большую Башкирию 1919–1922 гг.

После выхода 29 мая 1952 г. Указа Президиума Верховного Совета СССР по данному вопросу VIII пленум Башкирского крайкома ВКП(б) 12 июня принял постановление об образовании двух областей и областных обкомов. Предполагалось, что образование обкомов будет способствовать улучшению руководства местными партийными, советскими и хозяйственными организациями, подбору, расстановке и выдвижению руководящх кадров, усилению контроля за выполнением директив ЦК ВКП(б) и правительства. Однако жизнь внесла поправки в эксперименты партии.

После неожиданной смерти Сталина его наследники проявились по-разному. Г. М. Маленков, в последние годы замещавший вождя в партии, возглавив правительство, в августе на пятой сессии Верховного Совета объявил, что пора подумать о человеке, о жизни людей, об увеличении выпуска продуктов питания и товаров, которые делают эту жизнь достойной, за счёт снижения расходов на оборонку и тяжёлую промышленность. Позже появилась поговорка: «Пришёл товарищ Маленков – наелись и хлеба, и блинков».

Дальше – больше. Маленков на совещании подверг критике партийный аппарат за вмешательство в хозяйственные дела.

– Всё это, конечно, верно, Георгий Максимилианович, – сказал сидящий в президиуме секретарь ЦК Н. С. Хрущёв. – Но аппарат-то это – наша опора».

На пленуме ЦК КПСС в январе 1955 г. работа председателя Совмина была признана неудовлетворительной. В вину Маленкова ставили явно надуманные недостатки и просчёты: отсутствие знаний и опыта хозяйственной и советской работы; не обеспечение своевременной подготовки вопросов, нерешительность; отсутствие политической зрелости и большевистской твёрдости; антимарксистские, антиленинские и правооппортунистические взгляды; тесные отношения с авантюристом Берией и др.

Хрущёв добился избрания себя на высшие посты. Не имея ни полноценного образования, ни теоретической подготовки, ни собственной программы, взялся руководить страной. «Мой маленький Маркс», называл его в шутку товарищ Сталин. Придя к власти, Никита Сергеевич превратил страну в огромную экспериментальную площадку.

Добившись на ХХII съезде принятия новой программы партии, Хрущёв продлил своё правление ещё на несколько лет. Прогрессивные по сути преобразования превратились в неуправляемые, далёкие от практики и здравого смысла.

Когда уверовавший в свою непогрешимость, безошибочность оценок и действий Хрущёв приступил к новым инициативам, у руководителей повсеместно появилось желание положить конец этим бесконечным и бессмысленным пертурбациям.

14 октября 1964 г. кончилась эпоха, которую назвали позже «оттепелью». Партийный аппарат вернул своё авангардное положение как руководящей и направляющей силы общества.

КАК СВЕРХУ АУКНЕТСЯ, ТАК И ВНИЗУ ОТКЛИКНЕТСЯ

Давайте рассмотрим, как энергичный Хрущёв добивался выполнения своих инициатив и поручений. После краха Берии они с Маленковым стали формировать новую команду. Был взят курс на совершенствование аппарата управления. С. Д. Игнатьев, бывший министр госбезопасности и секретарь ЦК, был человеком Маленкова. Хрущёв решил его отправить в Башкирию.

Как вспоминал З. Н. Нуриев, в декабре 1953 г. руководителей республики – членов бюро обкома, Хрущёв пригласил к себе и спросил, примут ли они снова Игнатьева первым секретарём? Получив утвердительный ответ, тут же позвал ожидавшего приёма Семёна Денисовича и объявил:

«Вот твои башкиры просят тебя вернуть в Башкирию».

Такой подход устраивал всех. Назначенца ЦК на первом же пленуме остро критиковали два члена бюро. Первый секретарь обкома комсомола Т. Ш. Саяпов объвил кандидату: «Если как Андриянов в Ленинграде будете “ломать дрова”, “крошить кадры”, я не буду поддерживать вас».

Следом же отвёл его кандидатуру зав. нефтяным отделом обкома К. А. Байрак: «По прежней работе знаем, что Игнатьев мало ездил по районам, мало бывал в промыслах, на заводах. В республике дел много. Нам надо избрать не канцеляриста, а энергичного молодого работника».

Как отмечает молодой историк Родион Вагапов, Игнатьев на новом месте проявил себя простым в общении, дружелюбным работником. Добивался неукоснительного выполнения решений ЦК, указаний и инициатив Хрущёва. Аппарат был очищен от старых кадров, были выдвинуты молодые работники. На собраниях и в печати была развёрнута критика и самокритика. Обком, горкомы и райкомы добивались выполнения планов и обязательств. Больше внимания стало уделяться вопросам развития культуры. Укрепились законность и правопорядок. Начата большая работа по реабилитации жертв политических репрессий, в том числе бывших руководителей республики.

Как вспоминал В. М. Молотов, придя к власти, его соперник носился с идеей целины «как саврас без узды». Снял с работы не поддержавшего его предложение партийного секретаря Казахстана, назначил на его место покладистых работников из центра, в том числе Брежнева. Целина на короткое время выручила с хлебом, но из-за отсутствия расчётов и необходимой инфраструктуры не дала ожидаемых результатов.

Когда в ЦК в 1960 г. молодого Фикрята Табеева назначали первым секретарём Татарского обкома, он спросил:

– Никита Сергевич, а если я не справлюсь? Татарстан вон какой большой...

– А что ты переживаешь, – ответил Хрущёв. – Мы тебя снимем с должности, и всё.

В ходе пребывания в августе 1964 г. в Татарии глава государства дал ценные советы и указания по выращиванию кукурузы, пщеницы и картофеля, а вот строящиеся авиационный и химический заводы осмотреть не успел. Может потому, что там учить уму-разуму специалистов было сложно?

В Башкирии, в Туймазах, Хрущёв тоже попросил показать кукурузные и зерновые поля. В Октябрьском на буровой он встречался и поговорил с нефтяниками, а затем принял участие в совещании руководителей и специалистов Средневолжского совнархоза и входящих в него областей. Разговор продолжался до позднего вечера. Утром, как пишет в воспоминаниях З. Н. Нуриев, поезд Главы государства прибыл на вокзал станции Уфа. И в открытом автомобиле вместе с местным руководством начал знакомство со столицей Башкирии. Увидев вывеску сельхозинститута в начале проспекта, Хрущёв недовольно спросил, почему, мол, аграрии в городе? Нуриев объяснил это быстрым разрастанием столицы... и перевёл разговор на проектирование в Уфе метрополитена...

Эпоха Хрущёва, вошедшая в историю как «оттепель», осталась в памяти людей как время масштабных изменений и больших надежд. Мы вступили в жизнь как будущие строители коммунизма, которым предстояло заложить первые кирпичи нового здания. Люди уже не боялись репрессий и войны. Перегибы хотя и отбили стремление к инновациям, но не коснулись основ советской системы. Мы ни на минуту не сомневались в том, что людей можно сделать свободными и счастливыми без принуждения.

Хорошо запомнил в юности, как при мне председатель колхоза отправил уполномоченного райкома на ферму – агитировать доярок, когда тот учил его, как повышать продуктивность коров.

ХОЧУ БЫТЬ УЧИТЕЛЕМ

Однажды отец взял меня с собой в МТС, которая находилась за элеватором рядом с железной дорогой. Был день выдачи зарплаты. После получения денег и угощения товарищей мы поехали на телеге домой. Отец был навеселе. По пути заехали в магазин, и я впервые увидел обилие продуктов на прилавках. В открытых бочках торчали головы больших сомов, было много консервов, банок, печенья, пряников и конфет. Покупателей не было. Купили немного гостинцев братьям и по дороге медленно покатили домой. Настроение у отца было хорошее, он пел песни. И вдруг спросил меня:

– А ты кушал что-нибудь?

– Нет! – ответил с обидой я и поторопил лошадь в сторону деревни.

– А комбайнёром хочешь стать? И учиться не надо, и хлеб всегда будет.

От огорчения и расстройства я снова сказал: «Нет». Мне очень хотелось учиться. Я хотел вскочить на ноги, повернуться к нему и крикнуть: «Я хочу и буду учиться!»

Потом, взрослея, я часто возвращался к этому эпизоду. Отцовское отношение вызвало сначала возмущение, а потом неистовое желание доказать обратное, учиться, хоть на кого, но учиться.

Окончив башкирскую восьмилетку, я поступил в Салаватское педучилище. Это был осознанный выбор: живя в школьные годы в семье учителей, я видел, что из себя представляет их работа. Мои родственники были фанатично преданы детям и сохранили это чувство на долгие годы. По ним я видел, что учитель – самый уважаемый человек в деревне, с высоким статусом и приличной зарплатой.

1 сентября 1962 г. были организованы две группы (русская и башкирская) для выпускников 8-го класса и столько же для выпускников 11-го класса. Перед началом учёбы нас вывели на площадку перед зданием школы. Стоящий в открытом кузове автомашины мужчина с громкоговорителем начал говорить. Лицо его было сердитое, голос гневный, он угрожал кому-то кулаками и бросал в мёрзлый воздух слова: «Позор американским агрессорам!», «Руки прочь от Острова свободы!» У нас у всех осталось ощущение встревоженности и страха.

Директором училища был Хайретдин Хафизович Хафизов. Приветливый и открытый человек, до этого возглавлял Темясовское педучилище. Иногда играл с нами в волейбол. Обеими руками ловил мяч и перебрасывал через сетку. Радовался, как мальчишка. Его супруга Мадина Бареевна была руководителем нашей 1Б группы, где обучались 30 девушек, три мальчика и один взрослый мужчина. Она была для нас как мать.

В наше училище часто приезжали башкирские поэты из Уфы и Стерлитамака, проводились литературные вечера и встречи. Рами Гарипов, Газим Шафиков, Тимер Юсупов, Асхаль Ахматкужин, Рауил Нигматуллин и другие поэтическим словом пленили наши сердца. После таких встреч рос интерес к учёбе и литературному творчеству.

Преподаватели Р. И. Мулдашев, И. У. Мансуров, В. А. Иванова, М. Ф. Бабкина вели уроки с первых дней учёбы. Высокий, крепкого телосложения Рифкат Искандарович преподавал минералогию и химию. Позже я узнал, что он – отец офтальмолога Эрнста Мулдашева.

Очень требовательным оказался Ирек Усманович Мансуров. К рисованию мы сначала относились без желания. После трёх «двоек» отношение к предмету изменилось.

Повезло нам и с преподавателями русского и башкирского языков. «Великому и могучему» учила А. П. Будова. Она прибыла к нам из Казахского государственного университета. Родной язык вела Аклима Гиляжевна. Она и Р. А. Халисов были соавторами учебника башкирского языка для педучилищ.

В училище давали знания по музыке, пению и игре на музыкальных инструментах. Я ходил на занятия к М. Л. Давлетбаеву, он учил меня играть на баяне. Минулла-агай был композитором.

Образцом для подражания был Рафкат Абузарович Халисов. Помимо уроков, он вёл драматический кружок, занимался наукой, дружил со спортом. При нас был выдвинут первым секретарём горкома комсомола.

Во Дворце культуры «Нефтехимик» работал литературный кружок, куда приходили собкор газеты «Совет Башкортостаны» Батыр-агай Мурзагалеев, журналист Алексей Пучкин, рабочий поэт Венер Янбеков. Иногда заходил учитель историк Газиз-агай Галин. Были и другие пишущие люди.

Обучение в училище велось на русском языке, и большинство преподавателей были русские. Я думал и говорил на родном языке. Эта привычка осталась на всю жизнь. Впоследствии, работая журналистом, стал бесконечно править написанное, и сейчас страдаю от этой болезни.

В качестве шутки, наверно, можно вспомнить, что пришлось немного пожить при коммунизме. В столовой, расположенной возле общежития, в вазах появились горы белого хлеба. За него не надо было платить. Бери чай и ешь сколько хочешь.

Эпоха Хрущёва осталась в памяти как одна из самых противоречивых. Начались перебои с продуктами. Чуть не вспыхнула война с США из-за Кубы. Хлеб стал чёрный, с горохом. Да и за ним выстраивались очереди. Ввели нормы на макароны, крупы и сахар. Но мы не тужили. Когда Хрущёва освободили от должностей, появились белый каравай и другие продукты.

Я уехал на практику в пионерский лагерь треста «Салаватстрой». Директор Фаттахов назначил меня своим заместителем. Прикрепил автомобиль ГАЗ-51. Я должен был снабжать огромный лагерь продуктами.

Неделю поездив по базам, досыта наевшись бутербродами с чайной колбасой, я отказался от должности. Мне было скучно и тоскливо без детей и моих товарищей.

Сначала был пионервожатым, потом воспитателем. Запомнился день 22 июня. На берегу Агидели вечером зажгли костёр в знак скорби. На встречу пригласили Героя Советского Союза Алексея Яковлевича Сухорукова. В качестве командира противотанкового орудия он встретил Великую Отечественную войну на западной границе. Мы слушали его рассказ затаив дыхание. Дети пели песни:

Взвейтесь кострами синие ночи,

Мы – пионеры, дети рабочих.

И, конечно, ещё:

Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо,

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду я.

Я вернулся в училище с отличной оценкой за практику. Наряду с учёбой служил вольнонаёмным в воинской части. Училище окончил с отличными и хорошими оценками.

Моё педагогическое образование в то время давало возможность работать в неполной средней школе и вести уроки по русскому, родному языкам и литературе, истории, географии, труду, физвоспитанию, а также кружки по рисованию, пению и музыке.

Позже Салаватский колледж образования и технологий (директор З. Б. Ишембитова) стал одним из лучших инновационных учебных заведений в стране. Моя судьба складывалась удачно. Двери в большой мир были открыты.

ГАЗЕТНАЯ РАБОТА

Сразу после учёбы я стал работать в газете «Знамя». Ещё до выпускных экзаменов получил приглашение от редактора Х. М. Ахметзянова. Отец в этот период работал бригадиром и был единственным кормильцем в нашей семье. Брат Сарвар служил в армии. Несмотря на распределение в Гафурийский район, Министерство просвещения по письму нашего роно вернуло меня ближе к родителям. Так я оказался в своём районе.

Это был поворотный момент в моей жизни. Пришлось на время забыть об учительстве. Сначала был переводчиком и научился диктовать тексты прямо на машинку, затем стал писать статьи, иногда публикуя небольшие материалы и подборки своих стихов. Вскоре газетная работа полностью увлекла меня.

Как орган райкома и райсовета газета оказывала огромное влияние на местную жизнь. Информацию о новостях и делах в районе люди черпали из газеты. Редакция была важной трибуной, куда обращались жители, общественники, рабочие и сельские корреспонденты. Здесь их внимательно слушали, изучали письма и давали ход критическим сигналам и заметкам. Газета формировала общественное мнение, играла мобилизующую роль.

В то время люди верили газете, честность и принципиальность журналистов были настоящими. Выходила газета три раза в неделю на двух языках тиражом около 10 тыс. экземпляров. Сначала готовился текст на русском языке, который затем дублировался на башкирский. Работа была творческая, но напряжённая – за неделю надо было заполнить содержательным материалом 12 полос. Если учесть, что в коллективе кто-то всегда находился в отпуске или болел, имелась вакансия, остальным приходились сильно напрягаться, чтобы выпустить хорошую газету.

Ежедневные командировки в колхозы и совхозы, рейды со специалистами были обычным делом.

У меня не было семьи, поэтому ходил после работы или в выходные на различные культурные мероприятия, писал зарисовки и репортажи. Увидеть свою фамилию в газете было почётно и радостно.

Редактор Хази Мухаметзянович любил и знал свою работу, сумел сплотить коллектив. Главными темами были соревнование, трудовые будни, опыт передовиков. Критика должна была присутствовать в каждом номере. Руководители через газету сообщали о принятых мерах. Наиболее острые выступления обсуждались на бюро райкома.

Н. Х. Мифтахов был зам. редактора и заведовал отделом партийной жизни, ответственный секретарь А. А. Ковалёва заботилась, чтобы был запас на два-три номера, зав. отделами А. В. Антонов, В. Г. Илюшин, А. Г. Нугуманов, Д. В. Макиша постоянно выезжали в командировки и обеспечивали газету материалами. Письмам читателей, сигналам рабселькоров отводилось большое место.

За пять лет работы я прошёл все ступени журналистской карьеры: от переводчика до ответственного секретаря и зам. редактора. Тогда первым секретарём райкома партии работал С. Н. Тартыков. Бывший политработник, он прошёл войну, трудился на различных должностях в ряде отделов народного образования. Дотошный и властный, он не стучал кулаком, любил молодых и расторопных людей, взыскательно проверял выполнение принятых решений. Говорили, что Тартыков пользуется поддержкой З. Н. Нуриева.

Одним из талантливых учеников Садыка Насретдиновича был В. С. Резяпов. После работы комбайнёром он отслужил в армии, поступил в вуз и начал преподавать в Ивановской средней школе. Избранный комсоргом, добился открытия школы «Молодого коммуниста». Сам возглавил её. Вскоре Виктора вызвали к Тартыкову, после беседы назначили инспектором-организатором по Дёмской зоне управления сельского хозяйства.

Виктор стал получать зарплату больше, чем секретарь райкома. Ему было 23 года. Он напрямую подчинялся Тартыкову и выезжал по его поручению в колхозы. Раньше хозяйственные дела были под полным партийным контролем. Теперь у Тартыкова такого кнута не было. Со строптивыми председателями разбирался молодой инспектор.

К 25 годам Виктор Семёнович успел возглавить райком комсомола, а через 10 лет стал управляющим трестом «Башмелиоводстрой», одного из крупных объединений в системе Минводстроя страны.

…В редакции мои дела шли хорошо. Я выпускал башкирский дубляж. У нас печатались поэт Шамил Анак, живший в. Раевке, его брат Амир Махмудов, молодые поэты Р. Азнагулов, Г. Юнусова, М. Идельбаев, М. Шарипов, которые проходили практику в школе № 3 города.

Этот период запомнился ещё тем, что я продолжал писать стихи, как подающий надежды автор был приглашён на II Республиканскую конференцию молодых поэтов, которая состоялась в Уфе. Там обсудили первые поэтические сборники, в том числе и мой. Рекомендацию печатать, помню, получили два или три человека. Но, к сожалению, я не попал в этот список. После обсуждения с маститыми авторами приняли участие в литературном вечере в башкирской школе-интернате № 1 и читали свои стихи.

Кумачовый транспарант «Решения партии – выполним!» над площадью бил прямо в глаза и определял ритм и смысл работы редакции. Каждое утро встречало нас громкой песней: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек!». Журналисты постоянно выезжали в колхозы. Старенький мотоцикл М-72 был прикреплён за аграрниками, а новенький «Москвич» крутился по городу и в поездках по хорошей дороге. Кто-то выезжал со специалистами, работниками контрольных и надзорных органов, райкома или исполкома райсовета. Редакционная жизнь била ключом.

Работая в газете, я познакомился не только со многими известными людьми, которые жили и трудились в районе и городе. Редакция была тем учреждением, куда в первую очередь заглядывали творческие люди из столицы. Однажды к нам зашёл поэт Рами-агай Гарипов. Он был кумиром молодёжи, был популярен среди читателей пронзительными стихами об отчем крае, родном языке, искренней любовной лирикой, строками высокого гражданского звучания. Вечером в небольшом номере гостиницы, которая находилась напротив редакции, он вынул из внутреннего кармана объёмистый блокнот и стал приглушённым голосом читать отрывок новой поэмы «Табыныу» (1937) о годах сталинских репрессий. И ещё: Рами-агай забрал с собой мои стихи и опубликовал их в газете «Совет Башкортостаны».

Давлекановцы часто рапортовали о выполнении планов и обязательств. Однажды в газетах вышла «молния» об успехах наших хлеборобов. Но в ЦК из района полетела информация о фиктивности рапорта. Дело завершилось как обычно: вместо прекращения составления фиктивных рапортов освободили Ахметзянова от работы. Это было несправедливо. Хази Мухаметзянович после этого работал в родном районе учителем, а затем возглавил газету «Автонормаль» в Белебее. Написал о журналистской работе книжку. А Тартыков был выдвинут министром сельского хозяйства.

Я женился. Жена Резеда работала линотиписткой в типографии. Редактор А. А. Балобнов и директор типографии А. Н. Лобанов поздравили нас и пожелали семейного счастья. На душе было радостно и легко. Провели скромную свадьбу. Посидели, немного повеселились и разошлись. Тогда не было пышных брачных торжеств. Родители не дарили хоромы, дорогие подарки. После свадеб с родными и близкими в деревнях с лёгкой душой начали жить, ощущая смысл поговорки о том, что «с милым рай и в шалаше».

БЕСЕДЫ СО СПИРИДОНОМ КУЗЬМИЧОМ

Сначала мы снимали половину частного дома. У нас была работа, небольшая зарплата, мы ни от кого не зависели, хотя по зарплатам жили впритык. Окружали нас добрые и отзывчивые люди.

Хозяином дома был дед Спиридон по фамилии Голод. Он оказался переселенцем из Черниговской области, купившим землю у башкир. Дважды был репрессирован. Живя один, без семьи, вёл вполне доходное хозяйство. Усадьба его была окружена высоким забором с колючей проволокой. Примерно на двух-трёх сотках земли вокруг дома росли яблони, вишня, смородина. Тут же в небольшом сарае содержались куры.

Он обычно сидел за столом в своей половине и читал книги. Любил иногда поговорить со мной. Оскалив в улыбке редкие зубы, дед утверждал, что Сталин был кучером у Троцкого. Такой вывод, идущий, видимо, от 30-х годов, не давал ему покоя. Так, надо полагать, он выражал своё негативное отношение к Сталину. Когда я ему показал несколько книг, он выбрал «Хрестоматию древнерусской литературы». «Остальные врут», – сказал.

Как-то старик вспомнил, как он жил в годы НЭПа. Его надел был в хуторе Черниговка на болотистом месте. В 1921 г. посеяли с женой и детьми клин проса. Тут нагрянула засуха, а просо уродилось так, хоть возами вози, амбар треснет. От выручки поставили хороший дом, купили ещё лошадей и инвентарь. Единоличник Голод мигом выбился в кулаки. Сначала получал грамоты от РИК, а потом пришли с обыском. В колхоз не вступил – последовал арест, лишение имущества и ссылка на 10 лет. Потом опять арест – и более 20 лет «изъятой» жизни.

– Кто виноват? – спрашиваю.

– «Кучер» виноват, ума не хватило, чтобы по-людски поступить.

Воскресенье было самым любимым днём для Спиридона Кузьмича. С утра в передней комнате раздавался сначала тихий свист, а затем пение. Дед, одетый в чистую рубашку и чёрный костюм, собирался на базар. Хотя его одежда была неглаженая, а сапоги пахли кремом, дед выглядел празднично. Был гладко выбрит. Взяв в руки два накрытых тканью ведра, уходил на рынок.

Оказывается, на базаре он продавал яйца, собранные за неделю. Потом покупал на вырученные деньги корм, чтобы кормить несушек. Чтобы куры хорошо неслись, провёл в сарай свет, соблюдал рацион, давал им мел, старую бумагу и организовал их выгул. Его хорошее настроение говорило об успешности промысла. Мурлыча под нос, он пил крепкий чай и начинал разговор про наши дела. Спиридону Кузьмичу ничего не нравилось.

– Свистуны вы и бездельники! – говорил он. – Скоро опять хлеба не будет. – Он оставался неисправимым единоличником. В списке жертв политических репрессий я нашел его формуляр…

Через год мне дали двухкомнатную квартиру в центре. Родилась дочь Гузель. Каждое утро я нёс её на руках в детсад, который был рядом. Вначале она плакала. Когда в темноте показывал на свет в окнах, переставала. По выходным мы везли Гузель на электричке к моим родителям.

– Как открылся язык? – спросила мать. Я сразу и не догадался, о чём идёт речь. Оказывается, она интересовалась, на родном ли наречии начала говорить внучка.

Гузель делала свои первые шаги тоже в деревне Исмагилово. Купили для неё ходунки на роликах. Сверху сажали на матерчатое сиденье треножника, и она ногами двигалась по полу.

Рядом в двух шагах в собственных домах жили Герой Социалистического Труда Н. Е. Тарасенко, художник П. Ф. Ершов, зав. роно И. Ф. Канаев. С двумя первыми я дружил, ходил к ним домой, смотрел ружьё, которое было у моего земляка из Калиновки Николая Евдокимовича. А у Ершова было много дореволюционных журналов. Известный художник, он создал много работ.

Часто на улице встречал Канаева с полными вёдрами воды. Говорили, что он бывший фронтовик, офицер, после войны учил детей.

Не только соседство, а нечто более глубокое притягивало меня к этим милым людям. В этом чудном городке, где прошлое и новое жили в обнимку, каждый был знатен и самобытен. И пришло единственно верное решение – поработать здесь ещё пару лет, но только не в газете, а на производстве, чтобы накопить живой материал и написать что-нибудь большое и серьёзное. Али Карнай, например, оставив редакторство, работал трактористом в местном совхозе. В наше время молодые писатели устраивались у нефтяников, на ударных стройках.

Решил посоветоваться в райкоме. Куда деваться, я был коммунистом, работником партийной газеты, членом бюро райкома комсомола. Принял меня Гайса Фахрутдинович, второй секретарь, который занимался селом. Узнав, что я собираюсь уехать в совхоз, порадовался и пообещал подсобить и решить все вопросы.

Осталось получить направление от Союза писателей.

Продолжение следует