Андрей Игнатенко. Старики

Обычно плохое случается сразу и в большом количестве. Часто – неожиданно. Хорошее, напротив, приходит к человеку крошечными частицами. Их долго ждёшь, затем бережно копишь, перекладываешь так и сяк, составляя пазл. Однако бывает и наоборот.

Евгений Михайлович Бурмотов, в прошлом мой коллега, купил лотерейный билет и выиграл 31 миллион рублей. Много позже, отвечая на мой вопрос о том, что вообще побудило его, весьма рационального человека, купить лотерейный билет в киоске на рынке, Евгений Михайлович мучительно гримасничал, пытаясь сделать задумчивое лицо.

«Ведь вы сами говорили, что не верите в слепую удачу. Говорили: даже если бы лотереи и азартные игры проводились честно, шансов выиграть в них столь мало, что не стоит и пробовать…»

«Н­да, действительно, я это говорил, но… знаете, Андрей Витальевич, я сам понимаю, что стал исключением из правила. В сущности, я ведь ничем не отличаюсь от миллионов других людей, покупающих билеты. И думаю, мы все похожи: понимая тщетность попыток, мы иррационально верим, что в один момент можно получить больше, чем за годы ежедневного труда. Получить многое, не преступив закона, морали, не прилагая усилий».

Несмотря на моё расположение к Бурмотову, я не могу назвать его выдающимся или хоть в чём­то особенным человеком. Скорее, я назвал бы его порядочным и умным, но ничто не говорит о его избранности. Это не баловень судьбы. В нашем городе таких умных и порядочных – пучок за пятачок, и не нужны никому.

К сорока годам Бурмотов не сделал себе ни общественного положения, ни капитала, то есть ровным счётом ничего. Он скромно существовал в уютной двухкомнатной квартирке на улице Кустарной, которая досталась ему по наследству от родителей. Единственным его успешным проектом был рано осиротевший племянник Сашка, которого Евгений Михайлович забрал к себе и воспитывал. Два года назад он собрал все свои скромные сбережения и отправил воспитанника учиться в Петербург, где тот поступил на юридический факультет университета.

Но всё же почему Бурмотов? Лично для меня совершенно непостижимо, почему именно он выиграл 31 миллион рублей. Почему не многодетный менеджер по продажам товаров народного потребления, не одинокая учительница из средней школы или не я, к примеру? Все мы, положим, одинаково безразличны фортуне. Но есть ли в этом хоть какая­то справедливость, скажите?

«Да, вот ещё что, – добавляет Евгений Михайлович. – Уж не знаю, понимаете ли вы, но разве не возникает у вас, когда проходите мимо киоска с лотерейными билетами, мысль, что, возможно, именно сейчас вы упускаете свою удачу?»

Да, Евгений Михайлович Бурмотов банальный человек, и выиграл он тоже банально.

Это произошло вскоре после его увольнения из­-за сокращения штата компании, где он работал рекламным агентом. Недолго, что­то около пяти месяцев. Как он впоследствии говорил, работа его угнетала, так что наш герой не испытал особенных потрясений, когда объявили о сокращении.

За последние три года Евгений Михайлович уже трижды увольнялся и устраивался в другом месте. Он искал гармонии, лучшей зарплаты и карьерного роста. Его последняя работа сводилась главным образом к тому, чтобы размещать платные объявления, рекламирующие товары компании (все виды строительных материалов) в газетах. Периодически он подавал творческие идеи, коих у него в голове было в изобилии, а ещё писал красивые отчёты, прогнозы и обзоры рынка.

Он продолжал бы работать рекламным агентом, несмотря на некоторые раздражающие его факторы. Один из них, например, заключался в том, что напротив стола Евгения Михайловича находилось рабочее место девушки с выдающейся грудью. Мадемуазель была красива, но при этом оказалась феерической дурой. Когда она болтала по телефону со своим бой­френдом или очередным клиентом компании, Бурмотов не раз ловил себя на том, что думает не о рынке стройматериалов, а о том, что было бы, если бы он сейчас встал и изнасиловал эту особу прямо на её рабочем столе. И только увольнение избавило от этого, казавшегося уже неизбежным, служебного романа и его последствий.

В последний момент по просьбе руководства фирмы Бурмотов согласился написать заявление по собственному желанию. За это фирма единовременно выплатила ему премию в размере трёхмесячной зарплаты: никто не хотел волокиты с оформлением документов и пособия.

Счастливый билет Бурмотов купил в то время, когда его трёхмесячный запас денег подходил к концу, а результаты поиска новой работы не вдохновляли. Собственно, Евгений Михайлович нашёл всего три финансово интересных варианта, но в первом случае ему пришлось бы работать на идиотскую общественную организацию, во втором нужно было блеснуть знаниями иностранных языков, а в третьем – пойти в рабство к истеричному боссу. В сущности, гнусные перспективы.

Спустя три дня после приобретения билета Евгению Михайловичу стали известны результаты розыгрыша лотереи. И он тут же выкурил две сигареты подряд.

В течение суток Бурмотов пять раз перепроверил, правильно ли он сличил номер своего билета с выигрышной комбинацией цифр. И всё это время в голове его строились разнообразные планы траты денег.

«Мне было невероятно сложно удержаться от соблазна сразу же рассказать о своём выигрыше кому­нибудь, – с гордостью вспоминал он. – Но я быстро понял, что пока этого делать не следует. Я вспомнил историю того безработного алкоголика, выигравшего миллион долларов».

«Тот безработный алкоголик» был знаменит в Уфе лет десять назад. Он выиграл миллион долларов в лотерею и ушёл в глубокий запой; аналогично повела себя и его супруга. К берегам пьяного мешка денег кинулись все родственники, друзья, знакомые и незнакомые люди. Деньги тратились на квартиры и автомобили для родственников и друзей, шумные пьянки, бесчисленные мобильные телефоны, которые тут же терялись, и безвозвратные кредиты малознакомым аферистам. После этого – примерно через год – деньги кончились. Счастливчик успел тем не менее вместе с семьёй переехать из старой двухкомнатной хрущёвки в элитную четырёхкомнатную квартиру и купить еще одну – про запас.

Евгений Михайлович Бурмотов, как и подавляющее большинство жителей нашего города, в то время считал, что выигранный алкоголиком миллион – злая насмешка судьбы. И, наверное, не было в городе человека, который не думал, что уж он­то, в отличие от алкоголика, смог бы распорядиться деньгами с умом, обеспечив себе и своим детям безбедное существование на всю жизнь.

Оказавшись в схожей ситуации, промучавшись ночь, Бурмотов только утром погрузился в беспокойный сон. Снилась ему абсолютная чепуха. Ему снилось, будто он ремонтирует в гараже какой­то автомобиль. И что, сидя на месте водителя, он полез зачем­то в карман. И оттуда выпала крупная купюра. И упала куда­то вниз, к педали сцепления, что ли... А он, пытаясь достать купюру, просунул голову в руль. В баранку рулевую. И обратно голова не вынимается. И никакие уловки, никакие усилия не помогают…

Сами понимаете, это был тяжёлый, мучительный и обидный сон. Евгения Михайловича спас только звонок деда, у которого украли четырнадцатого по счёту бычка. Когда­то наш герой жил по соседству с дедом Хасановым и даже после своего переезда поддерживал с ним приятельские отношения: покупал молоко и дискутировал по вопросам отечественного права и политики.

* * *

С шестидесятых годов у деда Хасанова, что живёт на северной окраине города, в деревянном доме, окружённом многоэтажками, одну за другой увели тринадцать единиц крупного рогатого скота. На этот раз оказалось, что коровьи воры похитили у Наиля Лутфулловича замечательного быка, которого дед ухитрился вырастить до вполне взрослого возраста, а теперь мучительно переживал утрату.

– Такой отличный бык был, породистый. 280 кило весу! – изливал свою беду в трубку телефона дед. – Я его отвёл пастись за девятиэтажку, и бык вроде всё время на глазах был. Вдруг – нету. Привязывать­то я его не привязывал, а для чего? Я же не первый день коров в хозяйстве содержу, по опыту знаю, что с верёвкой его быстрее уведут. Без верёвки он ещё туда­сюда. А уйдет если… да куда ему идти... Миша у меня смирный был. С ним всего два инцидента было.

Евгений Михайлович поехал утешать деда. В конце концов, нужно отвлечься от миллионов.

– Один раз он, ну, рогом почесался, – излагал дед биографию похищенного, – об «Жигули». У меня тут бабка живёт по соседству, к ней как раз племяш приехал – прибегает ко мне, шумит: «Твой бык мне всю машину поцарапал! Фару разбил!» Я пошел, смотрю: этот… автомобилист… сам свою машину по кругу поцарапал. Да Миша мой ни за что бы так не смог, по кругу­то. Он же не этот, как его… не циркуль! Автомобилист, значит, хотел с меня деньги слупить за здорово живёшь. Он, видно, узнал, что месяцем раньше, когда мой Миша рогом другую машину почесал, – что я тогда хозяину заплатил. За морально­материальный ущерб. Ну, там вмятинка на машине была – по размеру рога, в самый аккурат. Я это дело признаю. А тут – по кругу. Так они все поцарапанные машины будут на моёго быка сваливать, – возмущался дед. – Да, и второй инцидент был, когда омоновец ко мне пришел. Плати, говорит, за испорченный костюм. Я, говорит, упал, когда от твоего быка спасался. А чего он спасался, зачем убегал? Бык смирный, это тут каждый знает. Ну, пришлось платить за его костюм этот пятнистый. Как будто им бесплатно их не выдают... Так и нервов никаких не хватит с этим быком...

После гневной тирады дед остановился и выдохнул, вспомнив, что быка у него уже нет и не на кого тратить нервы.

– Так как же ты всё это дело расследовал? – нетерпеливо спросил Бурмотов, по опыту зная, что в деде Хасанове спит Шерлок Холмс.

– А, да. Это я отвлекся от главного­то. Стало быть, похитили у меня Мишу, и сперва я думал, что он в деревню ушёл, там искал. Миша в одну деревню ходил иногда, это недалеко, километров пять всего. А после уж я вспомнил, что видел, как коммерсанты­сволочи, у которых тут пельменный цех, мясо ворочали. Они на моих глазах такую бычью шею сгружали из машины... я теперь понимаю, что это моего быка была шея. Миша у меня был некастрированный производитель. Поэтому у него шея была – во! Я еще после пошёл и спросил их, откуда, мол, мясо. Может, я тоже там куплю. Они говорят: мясо, дед, из такого­то колхоза. В таком­то районе. Я туда позвонил, а там говорят: никому скотины не продавали.

Дед закурил.

– Отнес, конечно, заявление в милицию. А что толку? Участковый говорит: ты, дед, замучил всех своей скотиной. Когда ты, мол, успокоишься? Зарежь, грит, сам всех коров, какие у тебе ещё остались, и спи спокойно, не порть нам раскрываемость.

– Ха­а… – на этом месте Бурмотов едва сдержал распирающий его смех, но оборвал сам себя. Не хотелось обижать деда. А тот и не думал обижаться.

– Ни хрена толку нет от этой милиции, вот что я думаю. Участковый­то штрафовать грозился… Скотина, мол, в центре города на газонах пасётся…

Дед подслеповато прищурился и взглянул в окно.

– А может, и вправду зарезать всех? Одна морока с этой живностью! Ведь у меня ещё две коровы Машки остались да двое телят. Соседи­то уж давно своих перерезали, один я остался. Владею вот… – и дед тщательно, с какой­то обречённостью в жестах и в то же время комично, как и всё, что он делал, стал давить в пепельнице окурок. – Да всё! На следующий год точно продам. А какая мне с их корысть, с коров этих? Одно расстройство. Кормишь их, а потом другие украдут и съедят. Один раз моего быка, да не этого, а другого, бомжи украли, лет тридцать назад это было. Другой раз – помнишь? – охранники с железной дороги телёнка похитили. Ещё было такое, что у меня быка лётчики уворовали.

– Да как же так вышло, дед?

– Я это сразу узнал. Побежал к гадалке, жила тут у нас одна старуха, она и говорит: жив твой бык ещё, держат его плохие люди, беги скорей ищи его. Я всю округу обегал, даром что мне семьдесят пять. Под вечер слышу – мой бык на аэродроме в Максимовке орёт. Я его по голосу узнал. Прибегаю – а охрана не пускает на аэродром. Иди, говорят, дед, тут объект секретный. Надо было мне тогда сразу милицию вызывать, а я думал, погожу до утра. Утром приехал с милицией, а лётчики уже быка моего оприходовали. Не иначе на самолете его увезли и сожрали, а иначе – куда б он делся? Да мне и гадалка сказала: хана, мол, быку твоему…

– Вот что дед, я тебе нового бычка подарю! – с внезапной решимостью сказал Бурмотов. – Племенного.

– Да ладно… На что он мне?

– Не ладно, а слово даю!

От деда Евгений Михайлович уезжал с решимостью и видом человека, понявшего смысл жизни. Хорошо, положим, не всей жизни. И не весь смысл, а часть. Но главное, что он понял, – как распорядиться свалившимися на него деньгами.

Получив спустя два месяца свой выигрыш, Бурмотов раздал кое­какие долги, уплатил налог, внёс солидный аванс по коммунальным платежам, купил деду отличного бычка и остался счастливым обладателем 20 миллионов рублей.

Все деньги, отложив от них три миллиона, Бурмотов разделил поровну и положил на счета в двух банках. Миллион наличными он оставил дома в специально купленном для этого сейфе. Другой миллион отнес в третий банк (из чего видно, что Евгений Михайлович очень не любил «складывать все яйца в одну корзину») и завёл себе там пластиковую карту для оплаты всевозможных расходов. Полмиллиона отослал счастливому Сашке, который тут же оплатил весь срок своего обучения и аренды жилья в Питере – на три оставшихся года вперёд. Прочие деньги – около 500 тысяч рублей – Евгений Михайлович просто держал в сумке, в бумажнике и карманах, в бюро с документами, в глиняной пивной кружке, что стояла в кухне на полке, в кулинарной книге, в банке из­под растворителя под ванной и бог знает в каких ещё неожиданных местах.

Ровно через неделю после покупки бычка Бурмотов собрал сумку, прихватил лэптоп и уехал в деревню Кобылки, где у него была доставшаяся в наследство от отца ветшающая изба и средних размеров участок земли при ней. В междугороднем автобусе счастливый обладатель двадцати миллионов чувствовал себя одновременно народником­просветителем, независимым деревенским интеллигентом «а ля Боборыкин» и капиталистом­колонизатором, который везёт цивилизацию в глухой уголок.

* * *

В Кобылках к тому времени осталось ровно шесть домов. Старые, они стояли передами к дороге, за которой росли огроменные тополя и дубы, а ещё дальше, за ивняком, пряталась тихая, изрядно обмелевшая за полвека река. По ту сторону был такой же пологий степной берег с заросшими ковылём холмами, как и всюду вокруг Кобылок. Коровы из соседней деревни переходили растёкшуюся речку, едва касаясь брюхом воды. И только там, где с одной стороны старая запруда, а с другой холмы поджимали воду, этот широкий ручей походил на настоящую реку. Было время, когда Евгений Михайлович удил здесь рыбу.

В пяти домах деревни Кобылки жили пенсионеры, каждый из которых был, без преувеличения, уникален. Эти люди уже так давно соседствовали, что превратились едва ли не в одну семью, члены которой только тем и разделены, что проживают всяк в своём доме. Появлению Бурмотова обрадовались. Во­первых, оно обещало внести разнообразие в жизнь стариков, а во­вторых, человек ведь свой, домой вернулся.

Отцовский дом был цел, хотя общее впечатление дряхлости деревянной постройки никуда не делось, только усилилось. Большие ворота упали во двор. У бани провалились крыша и пол. Колодец, сарай, погреб, забор, гараж, туалет во дворе – всё производило гнетущее впечатление. На этом фоне дом ещё хорошо сохранился, что Бурмотов и отметил, снимая с двери «фиктивный» навесной замок, который не закрывался, а просто «прикидывался на петли».

Внутри всё казалось каким­то маленьким. Низкие двери, так что, заходя из сеней, нужно было пригибаться, чтобы не чиркнуть лбом и не набить шишку. Обои в мелкий цветочек, крашенный голубым потолок и отсыревший диван, кровать с железной спинкой, сервант, старый чёрно­белый телевизор. Окно, которое стал открывать Евгений Михайлович, чуть не вылетело из рамы. Хорошо хоть газ и электричество есть.

Ценного в доме оставалось немного. Икона, старый фотоальбом и остатки вывезенной домашней библиотеки. А именно, три книги: «Железный поток» Серафимовича, случайно забытый тут том из 12­томного собрания сочинений Мамина­Сибиряка и первый том двухтомника «Мир как воля и представление» Артура Шопенгауэра.

Всю следующую неделю Бурмотов обживался, наводил порядок в своём домовладении, строил планы (процесс заключался в создании и редактировании файла под названием «Список целей и задач» на рабочем столе лэптопа), читал три найденные в доме книги и выяснял образ жизни соседей, которые, в свою очередь, живо интересовались планами Бурмотова.

* * *

Компания в Кобылках у Евгения Михайловича подобралась интересная: резчик по дереву, француженка, убийца, писатель и алкоголик… «Не хватает только сумасшедшего профессора физики и какого­нибудь развращённого аристократа», – ухмылялся про себя наш герой. Но больше в Кобылках никто не жил. Впрочем, до ближайшей большой деревни Фёдоровки всего ничего – километр по старой и давно не асфальтированной как следует дороге.

Резчик Елисей Тараторкин похож на задумчивого крестьянина из учебника отечественной истории, который пришёл в город купить лошадь. Такое же глубокомысленное выражение лица, замкнутость и две продольные морщины на лбу. Борода малого размера и давно не стриженные седые волосы придают низкорослому Елисею сходство с древнерусскими зодчими, к чему он, видимо, умышленно стремится. В одной руке у него обычно стамеска или ещё что­нибудь из инструментов.

От папиросного дыма Тараторкин вечно щурит глаза. Щелчком большого пальца он стряхивает пепел на свои синие домашние трико с пятнами клея и пузырями на коленях. Через минуту замечает пепел на трико, машинально сметает его и тут же, хмыкнув, закатывает рукава плотной вылинявшей рубахи – как и всегда перед столярными работами. В такие моменты только по очкам в чёрной пластмассовой оправе и папиросе в сжатых зубах можно угадать, что Тараторкин – сын двадцатого века.

В районе его знает каждая собака. У себя дома и во дворе резчик устроил столярную мастерскую и делает удивительно красивую мебель, которая, в сущности, вся состоит из растительного орнамента. При этом Тараторкин упрямо отказывается продать даже самый малый шкаф. Ни за какие деньги не продаст, это уж всем известно. Он даже на «Жигули» свой сервант не сменял, когда городские предлагали. Конечно, из­за этого Тараторкина считают чудаком, но уважают за умелые руки, талант и идейность.

Однажды в послеобеденный час Елисей просветил и Бурмотова насчёт своих идей. Из разговора с резчиком Евгений Михайлович узнал, что всю мебель Тараторкин вырезает под классическую музыку.

– Во многих странах в ХVI–XVIII веках появились великие композиторы. Это было не случайно, а по велению Бога. Бог решил: должна появиться красота! – просвещал нового соседа Елисей, прикидывая, как половчее уложить на ящике из­под фруктов каркас больших напольных часов. – Вот я раньше работал в городе, был за границей, два раза был женат, четыре квартиры детям оставил, а жизнь только на старости лет понимать начал, – бубнил он, включая на магнитофоне Вивальди. – Нужно всё­всё вернуть так, как прежде было. Где была роща – посадить деревья. Где стояла часовня – вернуть на место. И так во всём действовать, просто найти старые карты, и ими руководствоваться, и беречь всё. Вот и будет хорошо.

Тараторкин любит рассказывать, как был за границей. Первый раз, в советское еще время, он в Дели выиграл престижную медаль за свою мебель. Потом пережил реформы, нажил и потерял капитал, прошёл сквозь разные семейные катаклизмы и наконец осел в Кобылках.

И уже отсюда второй раз ездил Елисей со своей резной кроватью и стульями за границу – в город Амстердам, на всемирную выставку мебели. Приехал довольный, хотя и без кровати. Все соседи узнали, как на выставке «одна красивая, интеллигентная и очень богатая дама из Италии, у которой своя мебельная фабрика», узрев гарнитур Тараторкина, присела на стул его работы и долго не желала вставать, так ей понравилась мебель Елисея. И все итальянцы, первые в мире мебельщики, подходили и выражали Елисею безграничное восхищение его гарнитуром. Когда же он, польщенный, рассказал, что не просто гарнитуры делает, а Моцарта и Бетховена на дерево перекладывает, иностранцы и вовсе пришли в неописуемый восторг. О Тараторкине молва пошла: дескать, редкостного дарования мастер из России. Что тут началось… Иностранцы подходили один за другим и сулили Елисею за гарнитур такие деньги, что и во сне не привидятся. Сотни тысяч в валюте. Самые ушлые предлагали продать им права на растительный узор, Тараторкиным запатентованный, который он на мебели вырезает…

Редко кто из слушателей на этом месте не спрашивал рассказчика: «Ну, а ты что ж? Продал мебель­то, значит?» И Елисей, сплюнув через щербину, отвечал коротко: «Нет».

«Потому и не продал, что делаю я красоту, а не ради денег стараюсь, – поясняет он, видя, как округляются у слушателя глаза. – Ты что же, думаешь, мне здесь мало денег сулили? Давеча вон приезжал один бизнесмен, предлагал резной комод на машину сменять».

Слушатель на этом месте сочувственно качает головой, но ещё не верит. «А куда мебель с выставки тогда дел, Елисей?»

«Продал на обратной дороге. Пришлось отдать за бесценок. Потому как на полпути денег не стало домой возвращаться».

* * *

На углу деревни стоит дом Натальи Самсоновой, которую в Кобылках называют Француженкой. Дом и забор у неё постоянно подновляются. Дело в том, что жилище Француженки стоит в низинке, там одновременно со спуском дорога круто поворачивает. И не все грузовики успевают повернуть, особенно на мокром асфальте. И въезжают во двор Натальи Павловны.

К тому, что фуры и лесовозы периодически сносят ей забор, Француженка привыкла. Водители – народ понимающий, и не было ещё случая, чтобы кто­нибудь из них не наладил потом поломанного, да ещё лучше прежнего. Труднее привыкнуть к тому, что некоторые автомашины под звуки падающего забора останавливаются прямо перед окнами, а то, бывает, и въезжают посреди ночи в дом. Это, конечно, адреналин и вечная тема для разговоров в деревне. Впрочем, теперь Наталья Павловна уже смирилась со своим положением и даже рада ночным гостям. Она успокаивает их и затевает пироги. Потому что людей с дороги накормить надо, это во­первых. А во­вторых, им теперь столько работы предстоит, что пироги лишними не будут.

Сперва Евгений Михайлович полагал, что Француженкой Наталью Павловну прозвали за её школьную специализацию – прежде соседка преподавала французский. Но за чаем и обсуждением пенсионной реформы они разговорились, и оказалось, что у Натальи Павловны до крайности интересная судьба. Она родилась в предместье Парижа, в семье русских эмигрантов, и до свадьбы жила во Франции. Вероятно, так бы и жила себе где­нибудь на Монмартре, если б не любовь, которая у неё случилась с молодым человеком, тоже сыном русских эмигрантов.

Вся романтика у молодых кончилась, когда они решили воспользоваться приглашением советской власти и после второй мировой войны приехали на историческую родину. Как вспоминает Наталья Павловна, её французские представления о России как о стране, в которой по улицам гуляют медведи, не подтвердились, однако жизнь оказалось полной лишений. И если к климату можно было приспособиться за год, то свыкнуться с политическим режимом Страны Советов оказалось сложнее.

В довершение всех бед муж, который в послевоенное время, как и любой живой мужчина, чувствовал к себе небывалое внимание со стороны женщин, ушёл, оставив француженку с двумя детьми – девочками, родившимися уже в России.

– Я до сих пор простить ему не могу, что он бросил нас, – призналась соседка.

– Почему же вы не вернулись во Францию? – спросил Бурмотов.

– Как я могла? В ОВИРе сказали: «Вы можете уехать. Но ваши дети – советские дети. Они останутся здесь».

– Это ты правильно, уважаемая! Нельзя было детей бросать, – поддакнул водитель фуры с китайскими яблоками, нынче ночью въехавший в ворота Натальи Павловны. В ожидании буксира или трактора он чинил хозяйке ворота, прерываясь на перекуры и чаёк. – Так и остались, значит, насовсем?

– Так и остались. Хотя после уже можно было уехать, да привыкли тут.

– Человек ко всему привыкнуть может, – заключает водитель фуры.

– Не знаю уж, ко всему ли… Ведь вот Вася Клюкин наш – не мог.

* * *

Дядю Васю Клюкина Евгений Михайлович помнил с детства. Ещё с тех пор, как сам был пацаном в рваной рубахе и вместе с другими ребятами, что прежде жили в Кобылках, дразнил соседа, когда тот по пятницам позволял себе немного выпить после рабочей недели и пел песни, шагая вдоль дороги до дому. Невысокий, с седым вихром и крупным, будто чужим, носом. Обычно комбайнер только щурил глаза, не обращая внимания на сорванцов. Но однажды, и Евгений Михайлович это отчего­то запомнил на всю жизнь, соседский Серёжка чем­то так донял Клюкина, что тот погнался за мальчишками. Пацаны так и прыснули от него. Поди­ка догони на пьяных ногах… А дядя Вася вдруг гаркнул: «Я старый сапёр!», да как сорвёт с ближнего забора пустую трехлитровую банку, как метнёт её… Едва по голове не попал! Мальчишки и не думали, чтоб банку можно было швырнуть так далеко… как будто на войне в траншею целил. «Вот чёрт, видал, как метнул? Должно быть, и правда сапёр», – ухмылялся потом перетрусивший Серёжка.

С тех пор маленький Бурмотов как­то настороженно относился к сапёру, дом его обходил стороной. А вот теперь, вернувшись в детские места, узнал, что три года назад приключилась с Клюкиным история, которая заставила весь район задуматься о том, что такое милосердие. Дед Клюкин убил свою жену, Лену. О суде над милосердным убийцей писали газеты, да и сам дед на суде говорил, что жену убил из жалости. Но в Уголовном кодексе Российской Федерации не написано, как поступать с жалостливым убийцей.

Случилось это, когда Клюкину и его жене было уже далеко за семьдесят. В старости жизнь их в Кобылках была однообразна. Оба честно проработали свой век. Нищенская пенсия, скромное питание, лекарства… И самое грустное – бабушка Лена была тяжело больна. А 78­летнему Клюкину приходилось ухаживать за ней.

Да, у стариков были взрослые дети. И, конечно, они помогали чем могли. Сын привозил лекарства, спирт для растираний, делал массаж парализованной маме. Дочь тоже часто навещала родителей: то постирает, то полы помоет. Но у детей, разумеется, давно уж свои семьи и свои дети. Обычное дело. Старость всегда одинока.

Как­то летним утром дед Василий проснулся, как обычно, рано. Он всегда вставал ни свет ни заря и скорее шёл на кухню. Заваривал крепкий чай, включал радиоприёмник и слушал новости, прогноз погоды и рассуждения разных политиков. Чай он любил, в прогнозы не верил, а политиков ругал последними словами. Правда, в душе он иногда симпатизировал некоторым голосам из старенького радиоприёмника, но бабке своей никогда бы не признался в этом отступлении от политического кредо.

Вот и в тот день дед откашлялся, согрел горло чаем, покурил и стал слушать радио. Бабка Лена ещё не проснулась, но он знал, что его благоверная вот­вот подаст голос и попросит есть.

Сахарный диабет – не шутка, а тут ещё год назад у Елены Александровны был инсульт, парализовало левую сторону. Весь год она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, и только недавно её как будто немного отпустило. Изредка бабушка даже могла одной рукой приготовить салат. Но, в сущности, была беспомощна, как ребёнок.

– Лена, ты вставай, поешь, – забеспокоился дед. – Тут каша вчерашняя осталась, так я разогрел…

– Ладно.

Они поели вчерашнюю гречку и снова попили чаю. Дед поделился последними новостями, в тысячный раз объяснил бабке, что «все политики – сволочи, и ты со мной не спорь». Да бабка Лена и не собиралась спорить.

– Ты бы за хлебом сходил. Да и картошки надо из погреба достать, – попросила она.

– Сейчас схожу, – дед обрадовался перспективе прогуляться. Ему хотелось выйти из дома, чтобы не видеть грузной парализованной жены. Ещё надо было купить сигарет, а в придорожном кафе возле магазинчика можно было выпить сто граммов водки.

– Растирания мне купи и сметану не забудь, – добавила она. – Я, может, салат приготовлю.

Дед ушёл. Он купил пакет сметаны, буханку хлеба, пачку дешёвых сигарет и два флакона тройного одеколона – для растираний. Выпил в кафе водки и поплёлся домой.

– Ты купил растирания? – в первую очередь спросила супруга.

– Купил.

Один флакон он отдал жене, а другой спрятал в тумбочку. А потом пошёл спать.

По словам деда, когда он проснулся, Лена сидела в кресле, и вокруг шеи у неё был намотан её же чулок. Задушить себя хотела – одной рукой.

Клюкину сразу вспомнились страшные слова, которые жена сказала месяц назад: «Отравил бы ты меня или ещё чего сделал…» Прежде она часто просила его об этом, но дед каждый раз отвечал, что греха на душу не возьмёт.

Елена Анатольевна тяготилась своей болезнью, своей беспомощностью. Иногда ей было обидно до слёз за свою судьбу, иногда было жаль себя, а порой она ненавидела всё вокруг. В такие моменты бабка становилась язвительной, и у деда от её ехидных замечаний просто руки тряслись. От злости.

«Я увидел у неё на шее этот чулок, и меня зло взяло», – вспоминает дед.

Да, было жаль, чертовски жаль и её, и себя. Ухаживать за парализованной женой – разве о такой старости он мечтал? Они оба не живут, а мучаются!

Дед схватился за проклятый чулок – в нём теперь была вся надежда на освобождение от больной жены, – и потянул за концы. «Я только немного потянул, и она захрипела».

Василий Сергеевич испугался. Взял­таки грех на душу!

Он побежал к соседке, Наталье Павловне, у которой в доме был стационарный телефон, и принялся звонить. Сначала в «скорую», а потом детям.

– Прибежал, говорит: Лена удушилась, – вспоминает соседка. – И пока он звонил, я пошла в их дом. Смотрю – там Лена без чулок. А я раньше никогда не видела, чтобы она без чулок даже летом была. Я её потрогала – холодная совсем…

Разумеется, бабушка не могла задушить себя сама, ведь у неё была парализована левая рука. Да дед и не отрицал, что сам задушил бабку.

Тем не менее общественное мнение было на стороне старика. Все, за исключением Француженки, жалели его на суде. Даже прокурор просил смягчить наказание, поскольку дед, ветеран Отечественной войны, совершил преступление из сострадания к тяжело больной жене. Но убийство есть убийство. Судья дал деду три года лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Тоже пожалел: что такое три года за убийство? Легче лёгкого. Правда, никто не знал, проживёт ли Клюкин эти три года.

В исправительной колонии Клюкин оказался самым пожилым осуждённым. Был, правда, там ещё один старик, тоже ветеран и тоже отбывал срок за убийство. Но тот убил не жену, а грабителя, который к нему в дом лез. Отвёртку в горло воткнул.

Другие осуждённые стариков не обижали, и они целыми днями играли в шахматы. А через два года в России объявили амнистию для осуждённых, участвовавших в Великой Отечественной войне. Стариков освободили аккурат к 9 мая, и они отправились по домам доживать свой век.

* * *

За клюкинским домом стоят ещё два, в которых живут самые общительные люди Кобылок. Один из них известен как писатель, а другой – как бывший запойный алкоголик. Так их тут любовно и зовут – Писатель да Алкаш.

В свободное от домашности время – а его у них порядочно – эти двое ведут чинные беседы на скамейке у ворот Алкаша или в палисаднике у Писателя за чайком.

После тихой мрачности, которой Евгений Михайлович проникался, огибая дом старика Клюкина, послушать беззаботную болтовню парочки было одно удовольствие.

Алкаша зовут Эдуард Владимирович. А Писателя, наоборот, – Владимир Эдуардович. Обоим за шестьдесят.

Эдуард Владимирович смугл, худощав и носит тёмные очки, которые спускает на самый кончик носа, когда смотрит на собеседника. А Владимир Эдуардович, наоборот, толстоват. Голова у него лысая, с остатками седой растительности по краям, и круглая, как луна. Он добродушный с виду, Владимир Эдуардович, но подчас въедливый и капризный. А Эдуард Владимирович, тот, напротив, ироничный такой мужчина, но в душе добряк. И с чёрными волосами, в отличие от Писателя.

Вот такие дела.

– Ты погляди, что он удумал, – адресовался к зашедшему в палисадник Бурмотову Алкаш, – новую книгу пишет. Решил закрепить успех.

– Правда? – ухмыльнулся Евгений Михайлович.

– А то… Конечно. Продолжаю изучать историю родного края, – подтвердил Писатель. – Систематизирую материал.

– Частушек насобирал, половина матерных, – пояснил Алкаш. – Этого материала у народа и без тебя хватает.

– А тебе бы только бухтеть, – беззлобно огрызнулся Писатель, отгоняя муху.

– Гляди, снова по мордасам кто­нибудь тебе даст... – пожал плечами Алкаш.

Владимир Эдуардович прославился на весь район и даже дальше, когда написал книгу про односельчан. Правда, жил он тогда в соседней деревне, Фёдоровке. И началась у них там эпидемия: все стали книги писать. Ну, то есть не все, конечно, но многие. Один тамошний пенсионер даже корову продал, чтобы издать свою книгу. С чего это они там – неизвестно. Может, экология тому причиной? Воздух какой­нибудь на мужиков влиял или вода особенная? Только и Владимир Эдуардович не избежал этой участи.

Вернулся он в село из города, уже выйдя на пенсию, и давай ходить по соседям, сплетни собирать. Всё что­то записывал, говорил: историю села пишу. И ведь набрал историй! Все триста лет, что там люди жили, описал. Книгу издал большую, толстую, в твёрдом переплёте. За свой счёт в районной типографии напечатал, всем знакомым подарил. И даже от районного начальства к юбилею села получил в награду гвоздику.

Но только вышла у Владимира Эдуардовича неувязочка. Через несколько дней односельчане сели книгу читать и выяснили, что литература эта не такая безвредная, как может показаться с первого взгляда. И скоро писатель из Фёдоровки получил первый нелицеприятный отзыв на книгу от соседа Виктора. Этот Виктор работает на северах вахтовиком, но в дни выхода книги, на беду Владимира Эдуардовича, оказался в родных краях.

– Я на пасеке за деревней занимался пчёлами, – рассказывает Владимир Эдуардович, – и пришёл ко мне Виктор. Я ему говорю: «Вить, отойди в сторону, ужалит ведь!» А он был пьяный и отвечает: «А мне пофиг. Ты про моего дедушку плохо написал!» И начал ругаться. Я ему тогда: «Пойдём, Виктор, сядем на скамейку, обсудим». Сажусь на скамейку, а он вдруг срывает с меня маску от пчёл и говорит: «Я тебя сейчас убью и книгу повешу на твою шею!» На это я ему сказал, что раз так, то без свидетелей разговор этот продолжать не буду. И вдруг получаю удар в ухо. А я в жизни никогда не дрался… прикрыл ухо рукой, а он мне кулаком в зубы. Я тогда соскочил со скамейки и бежать, да упал. А он меня начал ногами пинать. На мои крики прибежали соседи – механизатор Саша и школьный шофер Николай – и увели его под руки.

Владимиру Эдуардовичу, что ни говорите, а обидной показалась такая «рецензия». Болело ухо. Да и рёбра тоже. И жалко было выбитого зуба. В общем, Писатель вышел на дорогу, остановил автомобиль дорожно­патрульной службы и написал заявление. И милиционеры, собрав свидетельские показания, Виктора увезли.

В Фёдоровке тем часом начались волнения. Односельчане, которые не имели возможности почитать черновики книги, а получив её на руки – поленились открыть, после происшедшего мордобития взялись внимательно изучать творчество Владимира Эдуардовича. И с удивлением обнаружили, что он действительно опубликовал много нелицеприятного об их родственниках. То есть вытащил на свет грязное бельё почти всего села.

Например, о дедушке Виктора фёдоровский летописец сообщил, что тот при жизни «всё пропил… недоумок!». Так прямо и написал. О другом односельчанине было сказано, что его отец женился, а потом ушёл от беременной жены, но был хитростью возвращён обратно. Третий обиделся на помещённый в книге рассказ о том, как он приготовил шашлык из собаки и накормил им товарищей, а потом удирал от них. В общем, не было в Фёдоровке ни одной семьи, которая бы не заточила на писателя зуб. Даже брата своего правдолюб в книге не пощадил: намекнул, что мошенник, мол, звёзд с неба не хватает, живёт, измельчая род.

Странным было и то, что типография напечатала такую ругательную литературу. Особую пикантность истории придавал тот факт, что в книге автор­правдоруб ругал местную власть в лице отдельных её представителей, которые частично компенсировали ему расходы на выпуск этого юбилейного краеведческого издания. А после, как видно, не удосужившись прочесть толстый том, дарили книгу на праздниках гостям района.

Односельчане грозили Писателю расправой. Сбежавший в Кобылки Владимир Эдуардович натерпелся страху. Он даже спать ложился в обнимку с охотничьим ружьём.

– Что ж ты хочешь? – смеялся Алкаш. – За правду многие писатели погибли. Пушкина убили? Убили. И Лермонтова. И других тоже.

После таких сравнений Писатель не выдержал напряжения. Чтобы не доводить народ до греха, он временно спрятался в мужском монастыре. В трудники пошёл.

«Я навещал его в монастыре­то, – рассказал потом по секрету Евгению Михайловичу Алкаш. – Они за стеной в бревенчатых домиках живут, навроде келий. Хорошо, воздух чистый, природа. Только тяжело с непривычки, потому что они там всё время работают и молятся. И больше ничего не делают. Поработал – пора молиться. Помолился – иди работай. А питаются, ты понимаешь, одними макаронами с горчицей. И ещё такое заметил: если им позвонить надо, они чуть ли не час на самый высокий холм взбираются, потому что больше нигде мобильный телефон сигнала не ловит.

Так нашего Писателя там – ты не поверишь! – определили трактор ремонтировать. У них трактор есть, чтобы зимой дорогу расчищать к монастырю, а то же всё снегом заметает наглухо.

Я к Писателю в домик захожу, а там продохнуть нечем, всё соляркой пропахло. Хоть бы телогрейку вонючую вынес из хаты проветрить, интеллигент! Я ему и говорю: «Володь, а ты что, разве раньше когда­нибудь трактор ремонтировал?» – «Нет, – говорит, – да только игумен сказал ремонтировать, вот я и ремонтирую». Ну что это, скажи, за ерунда..? Я говорю: мол, ты бы ему сказал, что не понимаешь в тракторах ни шиша. «Нельзя, – говорит, – игумен строгий. Может и палкой протянуть, а то и вовсе из монастыря выгонит».

Ну его и выгнали. Он в соседнюю деревню было сходил в магазин, кого­то там встретил, выпил сто грамм. А как вернулся к святым местам, игумен его палкой по спине – хлоп – и выгнал. За то, что водкой от него пахло. Игумен, я считаю, правильный. Строгий. Нам бы в России президента такого».

Не дожидаясь возвращения Писателя из святых мест, фёдоровцы подали на него в суд. Они страстно желали получить деньги за моральный ущерб. Но после одумались. Главным было то, что сбежавший Владимир Эдуардович соглашался забрать своё заявление на Виктора, если взамен односельчане не станут притягивать его к суду и преследовать. Фёдоровцы решили спасти от суда Виктора, утешая себя тем, что он всё­таки успел начистить краеведу физиономию. Все чувствовали себя глупо и хотели поскорее замять это дело. Писатель тоже наконец смог вздохнуть спокойно.

У этой странной истории, которая разделила фёдоровцев на тех, кто с Владимиром Эдуардовичем не здоровался, и тех, кто его подзадоривал, требуя продолжения книги, было ещё одно последствие: жители села занялись генеалогией.

– Это правильно, – заявил Алкаш, – за правду бороться надо.

После копания в архивах и усиленных воспоминаний фёдоровцы выяснили, что все они – так или иначе – приходятся друг другу роднёй.

* * *

– Почему вас так зовут – Алкаш? – спросил Евгений Михайлович.

– Это очень долгая история, сосед. И давай уж «на ты».

– Я и не спешу.

– Было время, когда алкоголь превратил меня в существо без воли, без мыслей, без простых человеческих желаний. Думалось, лучше умереть, чем продолжать жить вот так.

– С чего это началось?

– А это всегда начинается с малого. Редко кто продаёт душу сразу – обычно по кусочкам. И всё кажется: ну, ещё немного можно, ведь осталось больше. А потом уже наплевать. И это рассуждение касается не только таких алкоголиков, как я.

– Но ты же бывший алкоголик.

– Не бывает бывших алкоголиков, сосед. Это хроническая болезнь. Я не пью три года и три месяца и знаю, что в любой момент могу сорваться, и точно сорвусь, если выпью хоть рюмку. Так уже было дважды. И никто из алкоголиков не может стать «обычным» человеком, который позволяет себе выпить только в день большого праздника. После первой рюмки праздники идут чередой: новолуние – праздник, зарплата – святое дело, после бани, по пятницам, в честь нового знакомого… и так без передышки. И потом я уже не могу остановиться, я боюсь просыпаться, боюсь засыпать. У меня было так, что ночью я плакал и говорил: «Если есть ты, Боже, помоги! Я сам не могу».

Алкаш мог стать богатым человеком. Мог сейчас жить в семье. Ничего не вышло.

– Я начал пить в четырнадцать лет. Мы собирались в подъезде, играли на гитаре. И в первый раз я попробовал какой­то советский портвейн, «Три семёрки», кажется. Меня потом вырвало. И вот с тех пор я полгода усердно пил, и все эти полгода выпитое шло обратно. Но я упорно вталкивал в себя алкоголь, и организм перестал сопротивляться, привык, что ли. В шестнадцать лет я уже пил, как все мои товарищи. Обязательно прикладывался в неделю раза два. То «Агдам», то портвешок. По праздникам – водку. Но чаще мы брали пиво в полиэтиленовых мешках, помногу. Было время, выпивали восемнадцать литров на четверых.

В двадцать два года я впервые попробовал самогон. Это в деревне, меня туда родители отправили – беспокоились, что часто выпиваю в Уфе. Месяца два я в деревне действительно не пил, а потом было какое­то событие, и мы с соседями выпили самогону. Прекрасно помню свои ощущения: квадратные окна избы показались круглыми, а за ними будто бы океан колышется.

После, уже в городе, чего только не пил… Лосьон, «синтик» – это когда на заводе работали, вставляли дрель в какую­то дрянь, она на себя всякую фигню наматывала, и оставалась жидкость, которую мы пили. Крем для обуви на хлеб намазывали и ели. И даже из зубной пасты алкоголь выделяли. Выдавливали её, взбивали и из двух­трёх тюбиков пасты выделяли граммов пятьдесят крепкой спиртосодержащей жидкости.

Но это всё потом было, а тогда я в деревне познакомился с девушкой, мы с ней в город поехали, поженились. На время я остепенился, учился в Институте культуры. Правда, недолго. Работал приёмщиком молока. Потом устроился на завод, и моя дальнейшая трудовая биография была связана с командировками. Дома бывал дней пять­шесть в месяц, а всё остальное время ездил по стране и выбивал для завода комплектующие. Считался преуспевающим экспедитором. А что такое переговоры с руководителями в советское время? Это обязательно коньяк, баня и так далее. У меня от этой работы начались головные боли – так нашлись люди, научили опохмеляться поутру.

Потом я стал начальником снабжения, и у меня начались уже затяжные запои. На предприятии было много спирта. И вот я стал задерживаться на работе: сначала все дела успевал сделать так, чтобы оставалось дней пять свободных к концу месяца. И эти «окна» я заполнял выпивкой.

В это время моя жена умерла от рака. Для меня это был законный повод уйти в длительный запой. А через полгода умерла сестра, и я совсем спился. С работы предложили уйти «по собственному», так устроился оператором на канатную дорогу. Два месяца там не пил на работе. Но как только кончалось пятничное рабочее время, тут же шел в лес и под ближайшими деревьями на глазах у начальства напивался вусмерть. И меня снова уволили «по собственному». Потом я подался в сторожа, и там была та же история. И так до девяносто второго года, когда я стал «челноком» и страшно разбогател.

Алкаш заметил недоверие в глазах Бурмотова.

– Да ты не думай, не вру. Набрал в Уфе хрустальных ваз, мотоциклетных шлемов, часов и повёз в Германию. Там они почему­то ценились тогда, и я хорошо подгадал. Ну а потом переключился на машины. Покупал у немцев тачку, через Польшу довозил до российской границы и продавал. И здорово заработал на этом. Но тогда же в Польше пристрастился к кокаину. На этой серебряной пыли я машины две пронюхал, это точно. И ушёл бы совсем в наркотики, если бы не один знакомый. Он проблему решил кардинально: закрылся со мной в квартире, а там полкомнаты коньяка было, а другая половина – килька в томатном соусе. Две недели мы не выходили из квартиры, пили коньяк и килькой закусывали. Кое­как я переломался, кокаин больше не нюхал. Правда, потом, уже на родине, попробовал и героин, и морфий, но мне ничего не понравилось. Короче, перепробовал я все виды наркотиков, включая ядовитые грибы, но так и остался почему­то алкоголиком.

Из Польши вернулся обеспеченным человеком и начал всё пропивать. Друзья ловили меня, когда я ночью первому встречному за бутылку продавал видеомагнитофон. Это в то время, когда три таких магнитофона стоили как легковой автомобиль.

Сделали мне французскую «вшивку», после которой я чуть не помер, – так меня рвало, когда выпил. «Скорая» спасла. В общем, от пьянства я не избавился. Правда, и алкоголиком себя не считал.

– А когда же ты решил, что алкоголик?

– Года через три после этих событий. Я стал замечать, что во время пьянки все сидят уже хорошие, а мне ещё догоняться надо. Я стал выпивать перед тем, как прийти в компанию, чтобы чувствовать себя раскованно. Когда между рюмками, по моему мнению, случались большие перерывы, я торопил, говорил: «Мужики, водка стынет!» А когда кто­нибудь долго произносил тост, я его перебивал: «А знаешь, за что Пушкина убили на дуэли? Нет? За то, что тару задерживал!»

Потом я стал пить один или со случайными знакомыми, ниже меня по интеллекту. С бродягами. Меня стали задерживать милиционеры. Дважды я чуть не совершил преступление, но бог уберёг. В общем, это было дно ямы.

– Как же ты вылез?

– Пришёл в общество анонимных алкоголиков. Не знал, куда ещё пойти. Сначала всё мне там удивительно было: такие же люди, как я, рассказывают о своём пьянстве и не стесняются. Прямо говорят: я, мол, алкоголик. Вот. И я стал туда ходить. Мы собирались в котельной и рассказывали о себе. Наслушался я там всякого и решил не пить. Полтора года не пил, а потом сорвался. И понял, что по­прежнему зависим.

Теперь я не пью уже три года и три месяца, живу уединённо, на свежем воздухе. Но не факт, что завтра я снова не уйду в запой. Для меня главное – сегодня остаться трезвым. И так я думаю каждый день.

Через две недели Евгений Михайлович пришёл к бывшему алкоголику.

– У вас… то есть у тебя… есть какое­нибудь желание? Например, что бы ты сделал, имея много денег?

Эдуард Владимирович не удивился вопросу. Прищурился.

– А почему ты меня спросил?

– Потому что тебя ничем не удивишь, ты поймёшь.

– Что бы я сделал, хм… Мне самому много не надо. Уже не надо. А я бы, наверное, сделал что­то полезное для всех.

– Ну что, например?

– Например, я бы открыл народную библиотеку. Почему­то я всегда любил книги читать. У меня к книгам особое отношение. Да, думаю, библиотекарь бы из меня вышел отменный.

* * *

Через полгода в Кобылках открылась небольшая уютная библиотека в домике у дороги. Внутри обычно сидел бывший алкоголик Эдуард Владимирович. Сидел в очках и читал свежую газету. Или учил Писателя, как пользоваться интернетом, благо в библиотеку его провели.

А Писатель объединился с Елисеем Тараторкиным. Они нашли общий язык на почве приверженности истории края и возврату к традициям. Так в Кобылках появилась воскресная ремесленная школа, куда автобус по выходным привозил мальчишек из Фёдоровки и других деревень. Старики денег с учеников не собирают, только на бензин для автобуса. Скоро в школу поступила учительницей и Француженка, и стало совсем удивительно: ученики столярничают под классическую музыку, ходят по окрестностям и на французском языке обсуждают историю родного края.

Нет нужды говорить, что организатором и финансистом всех этих открытий был Бурмотов. Его усилиями маленькие Кобылки преобразились. Под руководством ворчливого Тараторкина Евгений Михайлович со стариками и бригадой работников обновил все дома, заборы, почтовые ящики, разбил клумбы и благоустроил кладбище, помогал с огородами и банями, даже устроил на речке новые мостки. Речку и родник тоже расчистили. В Кобылках теперь с каждой мелочью носились как со смыслом всей жизни, и не было ничего такого, к чему не приложили бы руку Бурмотов со стариками.

Сердитый игумен из монастыря присылал в Кобылки трудников, чтобы помогли разбить сад. Одалживал трактор, когда была нужда. А теперь иногда приезжает дать урок занимательной математики в ремесленной школе.

Глава местной администрации после долгих уговоров выделил средства на новую дорогу, распорядился, чтобы в Кобылки приезжала автолавка, нашёл деньги на медпункт с телефоном.

Через год Евгений Михайлович сумел уговорить деда Хасанова переехать из города в Кобылки вместе со своими коровами и бычками. Это событие отмечали всей деревней. Дед поселился в новом домике на окраине, который ему построил Бурмотов.

Прошло ещё два года, и в Кобылки приехали жить новые люди. Две семьи из соседних деревень, одна из города, да ещё семья переселенцев из Киргизии. Люди подобрались работящие: построились, открыли пекарню и крошечный магазинчик со всякой мелочёвкой у дороги. Стали землёй заниматься.

Дольше всех держался в стороне от этого оживления мрачный Клюкин. Но, когда в Кобылках выпекли первый хлеб, дед Василий не выдержал. Сейчас он продаёт горячие булки проезжающим. И всем стало окончательно ясно, что жизнь пошла веселей.

И только одно беспокоило стариков: вдруг пропал Бурмотов. Сначала решили было, что он поехал в город или ещё куда погостить. Старики наводили справки через знакомых, но без толку. Это было странно: все думали, что Евгений Михайлович, который вложил в Кобылки столько сил и денег, теперь уж навсегда останется тут. А он как в воду канул.

Так прошёл год. Новая жизнь в Кобылках понемногу стирала воспоминания о Бурмотове. Может, их и вовсе не стало бы, если бы не племянник его Сашка, который вдруг поселился в деревне.

* * *

Дорогой Саша,

Прости, что долго не звонил, не писал и вообще пропал из виду. Я просто не хотел отвлекать тебя от учёбы.

Это звучит банально, но я умер. Когда ты будешь читать письмо, меня уже похоронят. Я обо всём позаботился.

Думаю, нужно кое­что объяснить. Дело в том, что врачи нашли у меня рак четвёртой стадии. Подробности тебе ни к чему. Пишу из хосписа онкологического диспансера, где я провёл последние шесть месяцев. Сейчас мне уже не больно, врачи дают что­то на основе опия. Благодаря этому могу безмятежно думать и писать.

Но, откровенно говоря, песенка моя спета, Сашка. Точно знаю, что мне осталось месяца два­три на этом свете. Вот и решил завершить дела.

Во­первых, хочу сказать, что очень тебя люблю. Мне жаль, что мы мало времени провели вместе, но, впрочем, это ведь ничего не меняет в нашем отношении друг к другу.

Во­вторых, ближе тебя у меня никого нет, сам знаешь. Поэтому я оставляю тебе всё, что имею. Нотариус Илья Викторович, мой друг, составил завещание. После моей смерти он передаст тебе это письмо, всё объяснит, вместе оформите бумаги. Я прежде писал тебе о Кобылках, помнишь? Так вот, в наследство помимо денег и квартиры входит и мой тамошний дом с участком. Теперь он твой.

Хочу объяснить, почему так подробно останавливаюсь на этом. Дело в том, что в Кобылках я не просто жил, – там я приносил осязаемую пользу. Правда, многого не успел. Илья Викторович расскажет тебе больше.

А моя последняя воля для тебя проста: по окончании университета проживи год в Кобылках, а затем поступай как знаешь. Кстати, я слышал, там всё больше народа. Так что передай от меня привет им всем – и молодым, и старикам. Особенно старикам. Я многому у них научился.

Уверен, тебе там понравится.

Крепко обнимаю,

Е. М. Бурмотов.

Из архива: октябрь 2013  г.