Алексей Лисняк. Всякое дыхание

Светлый кот

 

Мы служили литургию в древнем храме, который не закрывался ни в войну, ни в революцию. Служили я и тамошний настоятель – священник, может быть, в пятом поколении. Хор тихо и сладко пел, как, наверное, и двести лет назад. Лучик солнца просочился сквозь старинное стекло южного окна в алтаре и медленно пополз вниз по пережившим и холода и войны фрескам. Маленький красноватый зайчик застыл на лике Спасителя. Потом, во время «Трисвятого», сонно переполз на жертвенник. Затем зайчиков стало много. Они перестали румяниться и заиграли на парчовых покровцах, начищенных рипидах*, на настоятельском облачении. А один – огромный, светлый и как будто бы главный, чинно воцарился на горнем месте**, когда диакон принялся читать Евангелие. Такое великолепие обычно надолго впечатляет.

Диакон вручил настоятелю увесистое Евангелие и забасил сугубую ектению. Внезапно припомнилось, как лет двенадцать тому назад, в мою диаконскую бытность, в другом старинном храме и при другом настоятеле я так же однажды после евангелия вышел на солею*** и почти остолбенел от восхищения. Тогда я впервые отметил, что церковное солнце – какое-то особенное. Оно светило в окна купола, и зайчики забавлялись, прыгали по золотым царским вратам с одной завитушки на другую, с виноградной грозди – на резной листок. Интересно, тогда были другие «зайцы» или те же, что и сейчас?

Летят годы… Поменялась эпоха. Лошадей заместили автомобили, фузеи сменились пулеметами, на место купцов и лабазников пришли брокеры и менеджеры. Когда-нибудь все это тоже уйдет – канет в историческую пропасть, а церковный веселый свет останется. Эти же зайчики будут резвиться на макушках у других певчих, эти же лучи будут светить на тот же вечный евангельский текст, правда, читать его будет другой диакон, внимать – дру

 

*Рипиды (греч. – «опахало», «веер») – в православной церкви богослужебная утварь в виде металлического или деревянного круга, ромба или звезды на длинной рукояти.

**Горнее место – место у центральной части восточной стены алтаря, находящееся прямо против престола.

***Солея – возвышенная часть пола перед иконостасом.

гие люди. Зато потом, когда все пройдет, а Церковь останется, на ее торжество соберутся все, все, все, кто от века сумел оценить неповторимый церковный свет, и эта радость уже не кончится.

К концу службы зимнее солнце висело уже высоко. Настоятель пропо-ведовал, я, радостный, стоял рядом и глядел на полтора десятка прихожан, утонувших в огромном лучистом храме. В этом селе люди почти не утратили традиций: левую половину занимали женщины, а правую – пара старичков. Посреди церкви, под главной люстрой, сидел кот. Старый крепкий кот. Закончилась проповедь, миряне подошли «под крест». Настоятель, я и диакон удалились в алтарь и разоблачились, а кот все продолжал сидеть. Он дремал под церковным солнцем и во сне покачивался из стороны в сторону. Когда последняя прихожанка вышла из церкви и в храме воцарилась тишина, мы услыхали мурлыканье, временами походящее на храп. Я с любопытством глядел на полосатого прихожанина в приоткрытую вратницу. Мой интерес заметил настоятель.

– Что, нравится? Это Барсик. Мы его уже не замечаем, привыкли.

– А откуда он взялся? – полюбопытствовал я.

– Да он тут всегда был. Ну, конечно, не он, а там предки его какие-нибудь… Но я вот лет почитай как тридцать тут служу, и, сколько помню, что ни служба – он всегда на это место приходит и молит.. то есть дремлет. Пускай сидит.

Настоятель отыскал свою скуфью, и мы отправились к нему в дом чаевничать. Проходя мимо полосатого мышелова, батюшка поприветствовал его: «Барсик! Кыс-кыс!» Кот упал на спину, скрестил лапки и будто ответил: «Мя-а!»

 

Выдумка

 

Жара. Понтонный причал покачивается на волнах, баюкает. Река у нас такая широкая, что все что ни есть на другом берегу кажется игрушечным. Игрушечные хаты, игрушечный паром, трактор на пароме… Он еле тарахтит, отсвечивает новой синей краской. Шум с того берега почти не слышен. Игрушечный цыган дядя Яша там. Он сидит мешком на карей кобыле, тоже ждет переправы, а паромщика как всегда где-то носит. За цыганской лошадью притрусила на переправу черная, как гудрон, собака Смола. Я знаю ее. Я всех в нашей станице знаю. Все десять лет, с самого рождения, здесь живу. Смола углядела поодаль на лугу стадо баранов. Она шалит – скачет, лает почти не слышно. Игрушечные бараны пугаются, носятся толпой по берегу, и сюда то и дело долетает дружное, разбавленное летней жизнью «бе-э-э-э». Где-то возле солнца веселятся жаворонки. Пробую разглядеть – слепит, не видно. Брызжет на луга их песня. Кладу голову на деревянные перила причала, смотрю на бегущую воду…

Я все здесь знаю. Вот тут на скамейке кое-кто недавно выскреб гвоздем «Поромшик асел». Весной мы с дружбаном Мишкой разглядывали эту клинопись, а Гришка из девятого класса заявил, что написано с ошибками. Только с какими, не сказал. Мы долго кумекали. Вроде все по правилам. Мы же помним, как писать «оро – ере», «жи – ши». Все сходится – «поромшик». Наверно, ошиблись с «аслом»… Тогда тоже просидели на переправе до заката, прождали. Теперь я один, Мишка далеко…

Мою бабушку в станице тоже все знают. Кто зовет ее уважительно – «читалка», а кто свысока так – «монашка». Мне не нравится, как они при этом ухмыляются, а ей все равно. Она хочет в рай. Я тоже хочу, а Мишка, она говорит, – уже там. Когда мой друг захворал, мы с бабушкой ходили его «попроведать». Мишкин отец хотел тогда бабушку выгнать. Мол, за каким лешим приперлась, у хлопца всего лишь воспаление легких, через неделю опять на речку побежит. Торчит там вечно… Отец у Мишки – партгрупорг, его у нас все уважают…

Сзади шумно подрулил «газон», обдал причал пылью, гарью и заглох. За рулем балагур Филя – шебутной. Из кузова высыпали бабы в белых косынках – пололи свеклу, улеглись под ольхой в тенечке. Молчат, напеклись в поле. Филя сегодня злой, поднял капот, рычит.

Из-за речного поворота быстро-быстро летит «прогулошный». На палубе гомонят. Динамик шепелявит песенку «Барабан был плох, барабанщик бог». Это теперь я знаю слова, а раньше Мишка мне говорил «Таракан бил блох, а баран оглох». Прислушиваюсь к шепелявому матюгальнику. Не-е-ет, врете, прав был Мишка…

Филя бежит на берег, скидывает сапоги и тельник. В одних «семейных» прыгает в воду. Тут у причала глубоко. Он хватается за крепежный трос, чтоб не снесло течением, ложится на спину. От катера набегают волны, колышут и пристань, и Филю шебутного. «Прогулошный» тает за поворотом.

Трактор там, на пароме заглох, ржет цыганова лошадь, просится к воде… Снова тишина… Жаворонки…

Мишку хоронили – еще каникулы не начались. Я ходил к нему с классом, а бабушку с ее ветхими подругами Мишкин отец не допустил. Тогда бабки стали под крыльцом и пропели знакомое мне «Со святыми упокой». Партгрупорг попытал: мол, что это еще за такой «упокой»? Бабушка ответила «чтоб не тронул никакой». Отец выругался, плюнул… А я знаю, кто это – «никакой». Бабушка говорила, что Мишку он и не тронет – «ангельская душка, добрый наскрозь». Еще она говорила Мишкиному отцу, чтоб тот не тужил. Апостолы, дескать, в древние времена радовались, чуяли, что смерти нет. И нам заповедали веселиться на всякий час. Никто ведь смерти не увидит. Он тогда разозлился, зашипел: «У меня сын помер, а вы, дуры старые, хотите, чтоб я веселился?! Глупая выдумка! Это вашей жизни никто не увидит!»

…Паромщика все нет. Тени совсем исчезли, печет. Бабы отправились до ближайшей балки «охолонуться». Филя достал из кабины полевой бинокль, залег под ветлой. Пыжился, пыжился… Нет, говорит, ничего не видать. Отдает бинокль мне. Я разглядываю баранов на том берегу. Мне все видать, все-то кудряшки! Мужики столпились на солнцепеке, Смола чешется, ловит блох. Там, где берег покруче, вьются стрижи. Тьма, как много их! Неслышно щебечут, волнуются. Во-он с пригорка пылит по белому проселку «поромшик» на велике. Мужики ожили, наверное, станут бить. Так уже было однажды. Все повторяется. Жизнь… Нет, не бьют, похоже, оправдался.

С луга тянет донником. Мне делается скучно глядеть на другой берег. Глаза от бинокля слезятся. Напоследок вздумалось рассмотреть жаворонков, где-то они там? Солнце такое!.. Чуть не ослеп через тот поганый бинокль! Жмурюсь, тру глаза. Филя ругается, отбирает свою «оптику».

Ясный светлый диск в голове застит все, мерещится – тру и тру влажные веки. Каково же там Мишке, в раю, где «Христос ярче всякого солнца», как бабушка говорит? Наверное, весело, веселее, чем нам. Хотя куда веселее? И нам скучать некогда, жизнь – в глазах пестрит. Как ее можно не видеть? Это смерти не видано нигде. Вот она-то, смерть, и есть самая глупая выдумка…

 

Покровские летуны

 

Потрепанная полукруглая «Волга» с оленем на капоте не спеша плывет по укатанному проселку. Я сижу рядом с водителем, пономарь Алексей Семенович царствует за нашими спинами на огромном диване, точно секретарь райкома.

Осень выдалась на редкость сухая. Справа облетает посадка, слева чернеет перепаханное поле. Одолевает дремота. Хорошо, должно быть, медведям: нас везут в Покровку на похороны, а они, жирные и довольные, засыпают сейчас в своих берлогах под шелест золотистой листвы.

Путь не близкий, и, чтобы разогнать сон и скоротать время, заговариваю с водителем, мужичком лет шестидесяти:

– Вы тамошний? Покровский?

– Да.

– Тогда, наверное, должны знать, почему вас, покровских, зовут летунами.

– О! Это действительно история любопытная, – он приосанился, поерзал и принялся за рассказ.

– Было это еще при Сталине, сразу после войны. Я тогда мальцом был, но прекрасно все помню. Никто теперь не разберет откуда, но появилась в нашем сельце монашка не монашка, чернушка не чернушка… короче, бабка. Вся в черном, юбка по земле волочится. Бодренькая такая старушенция. Палка у ней сучковатая и котомка. Повадилась, значит, эта старуха шастать по дворам. Зайдет в дом, поднимет кривой палец к потолку и знай проповедует. Да так грозно, словно поп какой.

– Кайтесь, – говорит, – грешники! Скоро суд Божий! Все пропадете!

Ну, кто понабожней, те слегка струхнули.

– А когда, – говорят, – суд-то этот?

– В среду!

– Завтра, что ль?

– Завтра! – говорит. – Раздайте свои пожитки соседям, а сами в одном исподнем лезьте все на крышу. Подымется страшный ветер, опустится черная туча. На ней – Бог! Кто раздаст все – тот лезь к Богу на тучу, он спасет. А кто не послушается, тому гореть в геенне. Горе безбожникам и коммунистам!

Ну, деревенька-то наша невелика была – дворов эдак полста. Бабка всех обошла, страху напустила. А после войны дело было. Мужиков-то мало. Так, старички бородатые, бабы да ребятишки. Весь день про страшный-то суд судачили – кто верит бабке, кто не верит. Кто испугался, а кто смеется себе. Так день и прошел. Ну а как стемнело – тут вовсе боязнь взяла. Суд-то, он ведь уже с утра начнется, а вдруг бабка не соврала?

Смотрю, бабы в потемках по задам шастают. Все с узелками да с мешками. Это они, кто понабожней, раздают, значит, скарб. Ну, жили-то бедно, и раздавать вроде нечего, а нашлось-таки кое-что. Безбожники и рады: неси нам все! У вас, дураков, завтра конец света, а у нас нонче ваше барахлишко. Неси, неси!

Туда-сюда – уже утро. Солнце поднимается, а деды, бабки, вдовы кой-какие уже на крышах сидят. Все в одном исподнем. Молятся. То-то хохоту было. Безбожники и партийные веселились: вот, мол, дураки! Раздали все, да еще и перед всем селом в одних подштанниках! Те молятся, эти смеются, а конца света все нет и нет. Кое-кто уже и с крыши слез. Но тут началось! Не пойми откуда, ветер поднялся страшенный. За ним и туча опустилась. Темно так сделалось, жутко. Туча вся сверкает, гремит. Да нависла еще так низко-низко. Вот тут-то безбожникам не до смеху стало. Кинулись было и они барахло свое раздавать. А кому? Никто ведь не берет, дураков нет. Ну, может, и так Бог в рай возьмет? Поскидали все с себя портки и в одних подштанниках – на крыши. И давай рыдать да голосить. Молятся, молятся… А гром такой поднялся, аж мурашки по спине. Молнии лупят, земля трясется. Жуть! Ну а когда дождь хлынул, тут уж ясно стало – всемирный потоп! Не сбрехала бабка-монашка, дай Бог ей здоровья. С небес настоящий водопад. Тут уже спасаться надо. Соседних домов не видать. Позакрывали все глаза и на тучу попрыгали. Вот… Потому всех покровских летунами и кличут. Да…

– Да, действительно летуны, – говорю водителю и жду продолжения истории. Но он насупился, молчит.

Не выдержал Алексей Семенович:

– Ну и как же вас Бог судил?

– Как, как… Да никак. Тучу ветром сдуло, дождь кончился. Смотрю через плетень – соседи мокрые, злые, в грязи возятся. Бабку проклятую матерят. Кое-кто ее искать кинулся, а где ж ты ее найдешь?

Когда все умылись и обсохли, пошли по дворам свое, значит, барахло обратно требовать, а идти как? Все ж роздано – надеть нечего, так и блукали все в подштанниках. Вот… Такой, значит, суд.

Я оглянулся на Семеныча. Он закусил губу, чтобы не засмеяться. И мне повеселело, дремота отбежала.

– Ну, – спрашиваю водителя, – а вы-то где были при «конце света»?

– Где, где… – разозлился тот. – Не зря же мы, все как один, зовемся «покровские летуны»! Мне, правда, повезло, я с «небес» в навоз шлепнулся, там мягко, а вот тетка моя, та на дрова угодила, ногу сломала. Очень уж в рай хотела, царство ей небесное.

– Что, померла?

– Нет, то есть… тогда все обошлось, это она теперь… ее отпевать едем. Вы уж, батюшка, помолитесь, чтоб Бог ее того, к себе взял. Очень уж хотела она… чтоб в рай…

На пригорке за оврагом показалась крохотная деревушка. Десяток кривобоких домиков – все, что осталось от Покровки…

– Помолимся...

 

Сашина философия

 

Осенний дождь… Когда он не прекращается несколько суток подряд, разбухает обувь. Квартиры пропитаны сыростью, холодные батареи не добавляют уюта. Зонты за ночь не просыхают, а только подвяливаются. А городская суета все равно не тормозится, процветает в любую погоду. Пешеходы спешат – хлюпают обувью, машины шелестят по мокрому асфальту – разбрызгивают лужи…

Изредка дождь сменяется моросью. В такие часы можно накрыться капюшоном и побродить без зонта, присесть на мокрую скамейку в тихом парке и помечтать.

Осенний дождь, мокрый асфальт… Теперь наступает самая пора ремонтировать дороги. Ну, так уж у нас складывается.

К слову, мою аллею асфальтируют. Любимая лавочка сегодня оказалась на «линии фронта». Как раз возле нее коптит бочка со смолой, а сама скамейка попала краем под курган щебня, который бабы в ярких жилетах расшвыривают лопатами. Присаживаюсь на другую сырую лавчонку, что врыта немного поодаль, и наблюдаю, как сонный мужик таскает ручной каток. Разогнав метлой лужу, бригада сыплет на ее дно щебень, сверху щебень заливают кипящей смолой и зовут сонного мужика. Тот катком трамбует это новообразование и застенчиво улыбается, глядя, какая чудесная свежая опухоль парит, застывает на аллее. Технология, однако.

Со стороны чужие оплошности хорошо видны. «Вот, – думаю, – мужик. Тебе же все равно приходится закатывать здесь ямы? Приходится, да? Ну так делай же ты это ровно!» И сам удивляюсь, какая верная философия!

Впервые я услыхал этакое премудрое восприятие бытия, когда познакомился с Сашей.

Добрые глаза, обширная лысина, небольшой рост, огромные кулаки. Сашу уважали. С первого взгляда нельзя было угадать, что он уже на пенсии. Впрочем, по возрасту он и не был пенсионером – заслужил на вредном производстве. Но бездельничать ему не нравилось, и он собрал себе строительную бригаду.

 Как-то я наблюдал за работой его бригады, которая возводила капитальное строение. Совсем молодой плотник начинал ладить пол. Он только успел положить и закрепить одну доску, как явился руководитель. Саша хмуро взглянул на работу и приказал плотнику:

– Отдирай. Отбрось подальше, потом пригодится. Теперь бери и выпиливай новую.

Плотник повиновался. Прикинул рулеткой, выхватил из-за уха карандашный огрызок, нанес метку, ухватил ножовку и – айда, вперед, обед не скоро! Я был неподалеку и видел, как ножовка уходила в сторону от карандашной метки. Саша смотрел и молчал. Когда парень оставил ножовку, бригадир приказал:

– Эту доску тоже отложи, потом сгодится. Выпиливай новую.

Плотник возмутился:

– Ну ты че, Сань! Какого…!

Саша молча взглянул в плотницкие очи, и возмущения стихли. Парень смиренно взял новую доску, разметил и – айда, дружище, в рот тебе опилки! Ножовка снова проползла мимо карандашной метки. Саша положил руку на молодое плечо, остановил плотника:

– Послушай, Вася, тебе же все равно этот пол стелить? Все равно ведь пилить, правда?

– Ну?

– Ну так пили же ты, зараза, ровно!

 

Иногда Саша заглядывал в гости. Мы подолгу просиживали в беседке, говорили. Точнее, говорил он. На работе неразговорчивый, со мной он любил поболтать о жизни. Он был тем редким человеком, которого приятно послушать, ведь его биографические истории никогда не повторялись. Детство, школа, армия... Как будто ничего особенного, все как у всех. Так, да не так. Саша обладал редкой наблюдательностью, талантом из любого, даже самого пустякового, события извлекать урок. «Если тебе все равно пилить, то пили ровно», – так, к примеру, его дед когда-то учил его отца. Научил ли – неизвестно, но дедов урок, не предназначенный внуку, именно внук уловил и усвоил. Так Саша и жил – дышал окружающей его повсюду мудростью. Видел ее и впитывал. Потом делился.

Известно, что Господь все делает для нашего спасения и разумения Истины. Понимаем ли мы это? Саша, казалось, и это понимал.

Перед кончиной он тяжело болел. Лежал безропотно, улыбался приходящим проведать. Он силился делать вид, будто просто отдыхает, вот-вот поднимется и чем-нибудь займется. Только вот подняться так и не смог. Когда я пришел его причастить, он уже не был похож на того знакомого мне Сашу. На постели лежал другой человек, желтый, отекший, осипший. Боль мешала ему говорить, исповедоваться, но виду он не подал. Лицо кривилось от боли, а глаза светились неподдельным оптимизмом. За все Саша Бога благодарил. За радости, за Его помощь, за насыщенную жизнь…

Ему было немногим за пятьдесят.

Теперь покоится Саша под березой, рядом со своим отцом. Конечно, я поминаю его на службах. Но просто так, между делом, куда как чаще: подхожу к калитке – его работа – «упокой, Господи, с праведными», отвинчиваю поливочный кран в церковном дворе – «дай, Боже, Царства небесного». И куда ни взгляну по селу – то колодец, то чья-нибудь веранда – всюду Сашина рука – «вечную память подай, Господи»…

 

…Вот и время ползти по домам. Оранжевые жилеты потянулись к фургону-бытовке, и аллея опустела. По расписанию явились октябрьские сумерки. Морось ослабла и сгустился туман. В почерневших кустах бузины заплакала бездомная осенняя тоска. Холмики свежего асфальта лоснятся в фонарном свете. Зачем они здесь? Выбитая аллея смотрелась без них гораздо лучше. С почти голых лип капает…

Иду. Впереди прямая дорожка теряется в мокрых сумерках, и конца ей не видно. Но я точно знаю, что сколько бы путь ни тянулся, он все равно закончится. Даже если в это и не верить.

И раз уж все равно дороги не миновать, не лучше ли было бы пройти ее по-Сашиному, ровно?..

…До конца.

 

Цена всем волнениям

 

Я – священник со служебным стажем три дня. Отмолившись – тороплюсь, в другом месте назначено. Опаздываю. Топчусь по полустанку, нервничаю. Не знаю, что мне делать: электрички все нет, планы рушатся, хоть плачь! Рядом мирно курит незнакомый дед. Ему меня жалко. «Трепыхась-то так, почем зря. Прыгай не прыгай…», – слово за слово, и он затевает ненавязчивое утешение. Так потом оказалось.

С той поры прошло немало лет, но лишь только, бывает, потянет засуетиться, задергаться от крушения затей, утешительный дедов рассказ вспоминается мне очень живо. Привожу простецкую дедову повесть здесь, немного обработав. Авось кому пригодится. Итак…

 

Пятничным вечером друзья выбрались порыбачить. «Москвич» затормозил, рыбаки вытряхнулись из него и потянулись:

– Лепота…

Впереди два дня «лепоты». Они выбросили на траву свой рыбацкий скарб: бредень, сети, удочки, палатку, резиновую лодку и прочее, без чего все радости ущербны. Вскоре сети были расставлены, донки закинуты, лодка причалена носом к поваленной сосне. Водку притопили у причала – остывать. Плеск воды, стрекот кузнечиков…

– Без этого человек – не человек. Так, сморчок какой-то!

– Точно!

Рыба не клевала. Друзья рыбаки посидели немного у донок наготове – ни поклевки! Решили размяться, собрали в пролеске валежника, чтобы хватило на два дня… уху варить. Выпили, проверили снасти: черви лениво извиваются на крючках. Вот оказия! Снова выпили и постановили мочить бредень. Завели раз, поймали лягушку. Выругались, плюнули. Завели другой и повеселели: пара щучек, тройка окуней и язек. Уха будет какая-никакая.

Вскоре под котелком заплясал огонь.

Солнце село, и у воды захолодало, над рекой поплыл пар. Рыбаки оделись. Сергей принялся чистить рыбу, а Ваня собрался проверить сети и потопал к лодке. Вскоре у причала послышалось барахтанье. Минуту спустя мокрый Ваня в одном сапоге нарисовался у костра.

– Я лодку отвязал, а без ума, что в том месте течение… Одной ногой вскочил…

– Ну?

– Ну, нога и поплыла сети проверять. А другая по берегу – скок, скок. Оттолкнулся ею от земли, а до лодки не долетел. Глубоко, блин, с ручками! Сапог утопил. Течение такое, что… Скажи спасибо, посудину твою успел поймать, минута бы – и все, ушла бы в ночь.

Ваня скинул мокрый свитер и штаны. Сергееву одежду поделили на двоих.

Ушица шепчет, костерок постреливает. Покойный язь высунулся и смотрит за реку  вареными глазами: там в холодном воздухе мерцают огоньки деревни. Августовская ночь прозрачна, она заставляет ежиться и выпивать. Проснулись звезды. Тишина… Над лесом всплыл месяц, стало светло. У берега шелестит вода. В лесу  потрескивают сучья, будто там водятся слоны. Искры от костра уносятся в небо…

…Ваня вспомнил свой утопший сапог:

– Вот, блин, совсем новый, денег стоит. Такая потеря!

Сергей подумал, что друг юморит, и немного похихикал. Но скоро стало ясно, что Ивану не до шуток. Он тужил:

– Тебе легко. Конечно, чужого не жаль. Теперь и второй придется выбросить. Чужая беда – не беда!

– Ну что ты, Ваня, какая тут беда? Успокойся, новые купишь.

– Ага, купишь! Таких не купишь. Тебе-то хорошо, вон у тебя все целехонькое…

Сергей тоже огорчился – раньше за приятелем такой мелочности не водилось:

– Чужой, не чужой… Ваня, очнись! Вокруг такая красотища, а ты про какой-то вонючий сапог! Жизнь продолжается!

– Нет, тебе не понять… – Ваня встал и пошел нырять за сапогом. Сергей, хотя тоже выпил, смекнул, что добром эта затея вряд ли кончится. Поплелся следом.

Иван нырнул. Действительно, глубина! Друг ждал с минуту, но тот все не всплывал. Сергей почуял  недоброе, быстро разделся. Уже собрался было прыгать за утопленником, как тот всплыл. Он кашлял, хватал ртом воздух и колотил руками по воде. Сергей втащил друга на сушу. Тот трясся, заикался… Выяснилось, что под водой Ваня плавками зацепился за корягу. Плавки импортные, дорогие. Порвать – себе дороже, вылезти из них и бросить – ищите дурака. Вот он за малым и не остался в своих плавках там, на дне…

Улеглось.

…Наконец поспела уха. Друзья уселись подле котелка. Вдалеке мерцает красным огоньком бакен…

– Ну-ка, Ваня, глянь туда! – Сергей указал в сторону бакена. От него отлепился и поплыл в сторону рыбаков другой огонек, поярче.  Над водой взвыл лодочный мотор.

– А, – Иван махнул ложкой. – Наверное, такие же, как мы, вырвались…

Моторка, это было ясно, двигалась на свет костра. Приятели только и успели проглотить по паре ложек рыбацкого варева, как катерок ударил в берег. В свете месяца было видно, как на сушу выпрыгнули трое.

– Ага, браконьеры! – к друзьям приблизились три мужика. Один, видимо, главный, – в зеленой фуражке и кителе, двое других – в картузах и фуфайках.

– Браконьерим, ешь твою? – хриплый, прокуренный голос… Мерзкий, не сулящий ничего доброго. Мужик в фуражке ослепил фонарем городских друзей:

– Ага!!!

Его помощники тем временем что-то пинали у воды.

– Слышь, Кузьмич, тут, кажись, бредень!

– Че вопишь? Сворачивай молча! Конфискация, ешь твою!

Кузьмич, видимо, был тут начальником. «Браконьеры» поинтересовались:

– А в чем дело, мужики?

Главный будто не слыхал. Он ткнул фонарем в физиономии:

– Кто такие?!

Ваня залепетал:

– Мы из города… Вот выбрались…

– Ага! А я тут главный рыбнадзор! Сколько поймали?

Ваня указал на котелок:

– Вот, что поймали, все здесь.

«Рыбнадзор» пнул котел, и уха разлетелась по поляне. Тут оскорбился Сергей:

– Послушайте, если мы что-то нарушили… Мы ведь с вами интеллигентные люди… Может, мы просто заплатим?

– А то! Заплатишь, ешь твою, никуда не денешься!

Сергей метнулся к «Москвичу», вернулся с бумажником. Попытался извлечь из него купюру, но проворный Кузьмич вырвал весь кошелек:

– Давай сюда, не мелочись, интельгент вшивый!

Еще «рыбнадзора» заинтересовала машина. Он отвинтил номера.

– Это участковому нашему, для протокола. Презент, ешь твою! Раскрываемость!

Потрудившись, Кузьмич окликнул своих:

– Э, погрузили? Там на берегу еще спиннинги классные!

По пути к своему катеру Кузьмич распинал костер. Большая головня улетела в палатку и вмиг ее прожгла.

– Слышь, Кузьмич, там лодка у этих, резиновая!

– Порежь ее к лешему! Разъездились, ешь твою!..

Моторка взвыла, и «рыбнадзор» исчез.

 

…Потом друзья пилили в город. Ваню колотило:

 – Слышь, Серега, я этого так не оставлю! Я их… Я на них…

– Что ты на них? Пожалуешься? Так мы же сами виноваты. Браконьерили…

– Я отомщу! Придумаю! Они же твою лодку и палатку… Все твое барахло, все снасти… Деньги… Номера…

Сергей рулил с таким видом, будто его ничто не касается, и друга это бесило. Когда Ваня все же немного успокоился, Сергей изрек:

– Отомщу… Номера, Ванечка, вернем. Деньги заработаем, лодку новую нароем, сети сплетем, палатку заштопаем. Жизнь, Ванечка, на этом не кончается.

На горизонте мутнело городское зарево.

– Представляешь, эти гады теперь твой бредень пропьют!

– А, – Сергей махнул рукой, – лишь бы на здоровье…

Город был пуст. Редкие машины пробирались между выбоинами в асфальте, светофоры мигали желтым…

В понедельник Иван на работу не явился. Позвонил из больницы, сказал: «Воспаление легких, накупался».

А Сергей неделю спустя отмечал годовщину свадьбы. Там ему подарили новую лодку, огромную палатку и много-много всего такого, нового.

 

Техпомощь

 

Отец Георгий из села Горянина – человек благочестивый. Его храм возвышается над селом и отражается в пруду. Не ходит народ на службы – не беда. Бывало, напечет батюшка сам просфор, поставит матушку петь на клиросе и служит себе, молится. Господь ему внемлет: дома семья – Божий дар, шестеро детишек. С маленькими было тяжело, а сейчас... Кто замужем, кто учится, кто в армии. Дома один Давид – ему шесть лет.

В тот день отец Георгий, по обыкновению, служил. Давид хозяйничал дома – запалил керогаз и варил у крыльца поросячью тюрю в ведерном чугуне. Помощник все-таки. Он уже погасил фитиль и оставил чугунок остывать, когда услышал на улице за забором красноречивые проклятия. Злой рыболов-любитель, похожий на городского, пинал свой новый мотоцикл и плевал на него.

– Вот ведь делают! Главное, знак качества есть, а он глохнет, зараза, посреди улицы!

Рыбак плюнул и, почесав затылок, полез в инструментальный ящик за ключами. Маленький Давид немного постоял у калитки, посмотрел, как горожанин неумело обращается с пассатижами. Когда же рыбак уткнулся в схему двигателя, мальчику стало скучно и он пошел кормить своих любимых поросят. Ему нравилось смотреть, как те, учуяв завтрак, визжат и толкаются, а потом накрываются ушами и чавкают, уткнувшись в корыто. Когда Давид отправился в дом ставить чайник, то увидел с крыльца, что к мотоциклисту подошел их сосед, дед Лукич. Мальчуган наспех глотал горячий чай – очень уж хотелось посмотреть, чем кончится история с мотоциклом. Техника ему нравилась.

Лукич уже выкрутил свечи и ласково матерился на них.

 – Главное, елки, искра есть. Свечки-то новые.

– Конечно новые, я этот «ижак» месяц назад достал.

– Вот, елки!

Давид подкрался к ним сзади и затаив дыхание наблюдал, как Лукич разбирает новый мотоцикл «по болтикам».

– И бобина, елки, хорошая, и провода все новые...

– Ну да, новые.

– Вот, блин...

Лукич заставил рыбака нажимать на стартер, а сам смотрел на фыркающий двигатель и чесал затылок. Наконец выпалил:

– Щас карбюратор разберем, если не поможет, ты эту технику вон в пруду, елки, утопи.

Мотоциклист напрягся – жалко новую вещь. На пыльную землю ложились части карбюратора. Лукич разобрал его весь, вывалял в пыли, покурил и, вздыхая, начал собирать:

– Вроде все рабочее, новое, елки...

Старик Лукич – мотоциклист бывалый, для многих соседей он был единственной в селе техпомощью. Пять минут – и весь движок снова в сборе.

– Ну-ка, заводи!

Рыбак принялся раз за разом жать на стартер, прыгать на него. Затем вдвоем с Лукичом они толкали новый «ижак» по улице взад-вперед. Мотоцикл фыркал и не заводился. Наконец Лукич не выдержал:

– Тьфу на твой мотоцикл! У меня самого, елки, свиньи не кормлены, а я тут с тобой вожусь!

– Ну как же... – возразил было городской, но дед его оборвал:

– Вон, видишь, пруд у церкви? Там его и утопи.

Хозяин затосковал. Подкатил мотоцикл к изгороди Лукича и уселся на лавочку у его калитки. Затем закурил и принялся плевать в землю.

– Слышь, Лукич! – позвал он, не поднимая головы.

– Че? – отозвался тот из-за забора.

– А когда от вас автобус до города?

– По воскресеньям!

Рыболов ужаснулся:

– Сегодня же пятница!

– Ага, елки, пятница! – уже из сарая прошумел Лукич.

Давиду стало жалко несчастного мотоциклиста-рыбачка, и он подсел к нему на скамейку.

– Эхе-хе... – вздыхал тот и курил.

Наконец мальчишка не выдержал:

– Хотите, я вам помогу?

Несчастный повернулся к нему:

– Ты?

– Да.

– А ты разве разбираешься?

– Нет, просто помогу и все.

– Лукич! – позвал мотоциклист деда. – Че эт за пацан тут? Он че, соображает в технике?

– Ага, соображает, – съязвил тот. – Это поповский сын, он щас тебя молиться заставит. Он, как и отец его. Всех, елки, задолбал: молись да молись.

Мотоциклист, уцепившийся было за соломинку, ощутил падение зыбких надежд.

– Хотите, заведется? – не унимался мальчик.

Несчастный молчал.

– Ну давайте помолимся, и заведется! Ну давайте! Я же знаю, я пробовал. В разных вещах помогает.

Мотоциклист упорно молчал и начинал злиться.

– Я вот один раз помолился, так у меня поросенок выздоровел, а мама думала, что помрет.

Мотоциклист заиграл желваками:

– Уйди, пацан, уйди от греха...

Мальчуган не унимался:

– Ну давайте помолимся, Бог поможет, он все умеет.

– Щас по башке тресну! Че те надо, чтоб ты ушел? – не на шутку рассердился мотоциклист.

– Вы помолитесь, и я уйду, сразу уйду, – залепетал мальчик, чуть не плача.

– Ну ладно, что делать нужно? – сжалился рыболов.

– Просто перекреститесь и скажите: «Господи, помилуй и помоги мне, пожалуйста».

– И все?

– Да.

– И отстанешь?

– Отстану.

– Ну ладно.

Мотоциклист выбросил окурок, махнул крестное знамение слева направо и произнес:

– Господи, помилуй и помоги мне, пожалуйста. Все?

– Все, – Давид улыбнулся.

– Ну, теперь проваливай.

– Ладно, я буду проваливать, а вы тоже не задерживайтесь тут и уезжайте.

– Как же я уеду, автобус только в воскресенье.

– А вы на своем «Юпитере», его Бог починил. Вот попробуйте.

Мотоциклист, чтоб отвязаться от прилипучего пацана, встал, «тыркнул» стартер, и... мотоцикл завелся. Не дожидаясь, пока заглохнет, рыбачок вскочил в седло и умчал из села.

Когда осела пыль, Лукич вышел из сарая, посмотрел вдаль, на большак. Почесал затылок и плюнул:

– Тьфу, елки, чертовщина какая-то!

 

Древо благосеннолиственное

 

Пономарь Алексей Семенович стал моим литературным героем уже давно. Перед читателем он представал и трудником, и советчиком, и молитвенником, и даже житейским мудрецом. Было однажды, во время интервью меня попросили рассказать про этот литературный персонаж: есть ли такой человек, с которого рисовался мой книжный герой? Не помню, что я тогда ответил, но одно могу утверждать: натурщик у литературного Алексея Семеновича уж больно хорош. Кто же он на самом деле?

Как-то случилось мне с настоящим Алексеем Семеновичем и еще с парой сельских мужичков что-то разгрузить. Приход наш был небогатым, делали все своими руками. Ну а после трудов решили потрапезничать прямо возле покосившегося храма. Закуска нехитрая: огурчик, хлебушек. Проголодались мы все. Один из мужичков что-то шибко долго завозился у колонки, где все мы уже вымыли руки. Другой его окликнул:

– Слышь, Михалыч, ну ты жрать-то будешь? Или мы без тебя все умнем?

Михалыч в ответ смущенно попенял:

– Ну что ты, при церковных-то людях, да еще и такими словами. Не «жрать» сказал бы, а «кушать», что ли.

Алексей Семенович всегда слыл за человека книжного и от церковной премудрости, помню, решил обоих наших соработников наставить:

– Что же ты, Михалыч, думаешь такое? Да слово «жрать» самое наше, церковное. В Псалтири так и пишет святой Давид: «пожри Богу жертву хвалы! Воскликните Богу гласом радования». Так что не мудри, иди скорее да садись с нами жрать.

Михалыч благостно потер ладони и уселся.

Потом, когда мы с Семенычем остались наедине, я попытался ему объяснить, что славянское емкое слово «жрать» можно перевести на русский не иначе как «приносить жертву». Старый добрый Семеныч… как он был удивлен! Признаться, я до сих пор, спустя годы, не уверен в том, понял ли он тогда смысл этого сытного славянского слова. Больше на эту тему мы и не беседовали. Повода не возникало.

Хотя нет, вру. Однова, припомнил-таки, разговорились мы на псалтырную тему. Славянского слова «вкупе», то есть – «вместе», «купно», он тоже понять не мог. Читал как понимал: «в купе», с ударением на последний слог. «Жити братии в купе»… Верно, что царь Давид предвидел купейные вагоны? Побеседовали. Семеныч признался, что после разъяснения ему все открылось. Однако он и по сей день вслух прочитывает: «Се что добро или что красно, но еже жити братии в купе». Так и видится мне уютное купе, выкрашенное красной краской, проводник разносит братии чай. Се что тебе, не добро ли?

Алексей Семенович в жизни стареет, как и все. Теперь его борода вовсе седа без просвета, не та уже и осанка. А сколько он положил сил, чтобы пономарить в красивом восстановленном храме! Чтобы читать свою любимую Псалтирь в окружении грамотных певчих, на новом красивом клиросе!

К слову, с певчими он строг. От радения он их, грешных, сверх меры часто наставляет. Когда демонстративно листает «Устав», щурится, поправляет очки. Это только я да он сам знаем, что мелкие буковки устава он уже лет пять как и в окулярах разглядеть не в силах. Но певицы благоговеют. Это и правильно: всегда человеку нужен рядом кто-то мудрый и боголюбивый, чтобы чувствовать его предстательство. Я, дескать, не один, не сам, не первый! Вот, передо мной еще Семеныч есть! Да и самому моему «прототипу» нравится такое положение в приходском обществе. А ведь уважение – штука непростая, не купишь. Поди-ка заслужи его!

В алтаре настоящий Алексей Семенович молится искренне. Я иногда украдкой поглядываю на него в такие моменты. Ведь, признаться откровенно, и мне бы хотелось иметь молитвенного о себе предстателя. Его лицо спокойно, взгляд устремлен горе. Губы молитвенно шепчут и одновременно будто улыбаются. А иногда, я наблюдал, глаза начинают эдак вот легонько лучиться, радоваться. Что же созерцает мой старенький пономарь в такие минуты? Может, рай? Может, ангелов? Иногда Господь сподобляет тому смиренных и кротких…

Как-то, было недавно, в монотонном чтении кафизмы за всенощным расслышал я это самое «пожри Богови жертву хвалы и воздаждь Вышнему молитвы твоя». И всплыло в памяти: «Михалыч, не мудри, садись с нами жрать». «Любопытно, – подумалось, – а понимает ли теперь мой постаревший Семеныч, что царь Давид не зовет верных к столу, а только призывает принести Богу жертву хвалы»? Поглядел на него – молится, улыбается, будто что-то перед собою зрит. Порадовался я.

Ну а потом, уже после службы, не выдержал-таки я и решил Семеныча подразнить: «Скажите, говорю, Алексей Семеныч, вы всю молодость столярничали и с любым деревом на “ты”. Как по-вашему: в молитвах встречается такая штука – “древо благосеннолиственное”. Что это за дерево такое?».

Он немного подумал, помолчал. Ничего определенного не ответил, но видно было, что это дерево, от листвы которого падает благая тень, которое на русский иначе не переведешь – не пыжься, – его весьма умилило. Клирос дочитывал первый час, за окнами угасал Божий день. Настоящий Семеныч погрузился в свои молитвенные думы. Как всегда в такие минуты, мне было приятно за ним наблюдать. Он медленно крестится, восковое лицо его будто бы лучится. И никто, кроме него самого, не знает, что ему в такие минуты видится. Возможно, вполне возможно, что Господь дает ему видеть рай. Настоящий, светлый. И там – святые. Там теплое купе, полное святой братии, за окном мелькают райские кущи. Там и царь Давид во славе исполняет свою Псалтырь, не исключено даже, что жрет жертву хвалы. Праведникам там сладко, без сомнения. Читывал ведь искренний Семеныч прокимен «правым подобает пахлава». Там, верно, наблюдает он и это самое дерево. Каким оно ему видится, благосеннолиственное?

 

Всякое дыхание

 

Кадило с бубенцами. Время каждения. Пасхальный крестный ход. Разве может торжественная служба обойтись без звонких кадильных бубенцов?

– Христос воскресе! – восклицает священник радостно.

– Воистину воскресе! – вторит народ. И кадило, кажется, радуется, ликует и пытается перекричать и народ, и хор, и священника на своем звонком языке бубенцов. Не умея говорить и петь славу Творцу, оно выражает кадильную радость по-своему, стараясь перезвенеть мощный диаконский альт.

В праздничные дни бывает именно так, но праздники позади. Сегодня Прощеное воскресенье, а завтра первый день Великого поста. Переоблачаем всю церковную утварь в черные постовые одеяния. В пост – не до веселья. Видя потемневший храм и алтарь, сравниваешь их со своей собственной душой. Светлая и радостная, какая-то пасхальная в детстве, с возрастом становится она все чернее и чернее.

Чтобы и кадило не отличалось от постовой обстановки, прошу своего единственного помощника, пономаря, чтеца и звонаря в одном лице, снять с него бубенцы до Пасхи. Алексей Семенович строг к себе, паче – к другим, с пониманием относится к данному благословению и с мыслью о том, что, дескать, нечего им ликовать – плакать надо о грехах, складывает бубенцы в треснувшую старую лампаду и ставит ее на серую грустную хозяйственную полку в алтаре.

Всякий постник знает, как тяжело бывает начинать поститься. На улице непонятная погода. Уже не зима, но еще и не весна. Холодно, промозгло, а в иной год и морозно бывает. В душе примерно то же самое: должно уже посетить чувство скорби о грехах, но его еще нет. Должно отступить все мирское и отвлекающее, чем обычно напичкан последний день масленицы, но все это упорно продолжает гнездиться где-то на задворках сумбурных мыслей.

– Бам-м-м! – глухо ударил большой колокол. Начался первый богослужебный день Великого поста. Наше большое село не отличается крепкой духовностью своих жителей. Это тоже повод для сокрушения в дни особого покаяния. Если подняться на колокольню перед тем, как в храме начнутся молитвословия, то почти все село – вся его основная часть – будет видна как на ладони. Вот церковная паперть – она пуста. Вот узенькая тропинка, ведущая ко храму, – по ней по своим собачьим делам потрусила куда-то тощая дворняжка. Вот автобусная остановка – здесь несколько более оживленно: кто-то ждет автобуса, кто-то спит «после вчерашнего» прямо на мокрой земле, а какой-то парень пытается извлечь музыкальные звуки из старой гитары, которая, видимо, еще вчера, во время масленично-сивушного разгула, потеряла последнюю ржавую струну. Напротив этого оживления, через дорогу – гастроном. Спешащие туда в основном отличаются от выходящих оттуда. На лицах выходящих радостные улыбки, их руки уже не трясутся, а авоськи весело позвякивают, вызывая жадную зависть у страдающих прохожих. Вот и бабы. Маленькой кучкой неохотно бредут на ферму, где уже давно не платят. Из их уст то и дело доносятся «проявления любви» к своим и еще к чьим-то родителям. Редкие машины, проезжая мимо них, заглушают их неласковую речь, а машины, в свою очередь, глушит печальный постовой колокол.

– Бам-м-м! – Алексей Семенович не пожалел своих сил, и последний удар получился особенным.

Спускаемся вниз. В храме уже ждут пятеро прихожан, стрелки часов показывают восемь. Начинаем постовую утреню. Лишенное праздничных бубенцов, еле слышно, печально бряцает цепью кадило в пустом храме. Тщетно призывают селян к покаянию слова священного писания. Слушая древнюю Псалтирь, вспоминаю утренний пейзаж – вид с колокольни. Вся картина описана святым автором давным-давно. Вот он, «золотой телец», – в сумке выходящего из гастронома только звенит и булькает. Вот они и «нечестивые израильтяне» – идолопоклонники, навлекшие на себя гнев Божий. Правда, сами этого они не сознают, ведь один лежит на земле не в состоянии что-либо понимать, другому некогда – работа, дом, огород. Не Бог им нужен – кумир подавай. О нас эти священные слова, о нашей невеселой, пропитой, прокуренной и разворованной жизни. О нас.

– Всякое дыхание да хвалит Господа! – доносится с клироса. Тут же посещает мысль, что, к сожалению, не всякое. Оглядываюсь на пятерых прихожан. Слава Богу, их дыхание сегодня не отравлено ни перегаром, ни махоркой. Их дыхание, к счастью, хвалит своего Творца. Оно – дыхание пятерых, да еще клиросных, да еще пономаря, да еще священника, да еще... нет. Хотел вспомнить кадило, его хвалу и мягкое фимиамное дыхание, но оно ведь не живое...

И в этот момент от мыслей к реальности возвращает резкий звон бубенцов.

– Хвалите Господа с небес! – продолжает чтец.

«Кто, интересно, взял кадило?» – посетила первая мысль. Никто, вот оно висит совершенно спокойно, к тому же и без бубенчиков. А откуда же звон, такой резкий? «Бубенцы!» – догадался я. И действительно, но не сами по себе. Мышка, маленькая мышка, не боясь никого, сидя на лампаде, весело перебирает лапками по бубенчикам.

Поистине, всякое дыхание призвано хвалить Бога. Даже маленькой мышке, счастливой и не по-постному веселой серой мышке понятно, что хвалить Бога своим мышиным дыханием и оставленными без присмотра бубенцами – великое и вечное счастье.

Из архива: январь 2012 года