№9.2026. Татьяна Борминская. Баба-яга. Истории из военных лет

РЕКС

Я лежала в своей маленькой кровати, спать уже не хотелось. В квартире было тихо, взрослые уже ушли на работу, а мой старший брат Вова в школу – он тогда учился в первом классе. В это время дома оставались обычно бабушка, я и мой кузен – маленький Лёвочка. Из коридора раздался какой-то шёпот, я любопытна, вскочила с кровати и прямо босиком побежала в коридор. У входной двери стояли бабушка и Маня, они о чём-то разговаривали.

– Что это вы тут делаете? – спросила я.

– Маня идёт стирать бельё дяде Ване! – сказала бабушка.

– К дяде Ване и без меня? – возмутилась я.

– Ну вот, ушла втихаря! – выпалила Маня с обидой. – Теперь будет канючить!

– Да, буду! – сказала я, и у меня потекли слёзы. – Как ты можешь идти без меня, у меня же там друг, да и дядю я очень люблю!

– Маня, да возьми уже ты её! – сказала бабушка. – Она будет там играть и не будет мешать.

– Манечка, милая, возьми меня! – продолжила я свою «песню».

Маня нехотя согласилась:

– Ладно, беги, одевайся.

Бабушка помогла мне одеться, накормила кашей, и мы пошли к дяде Ване.

Жил он от нас всего в двух кварталах, тоже на Петроградке. Мы быстро добрались, Маня везла меня на санках, а я думала о встрече с другом и о дяде Ване, вспоминала его доброе лицо и вспоминала, как мама сказала мне о том, что дядя Ваня – большой учёный. Я засмеялась и сказала маме: «Мама, ты что – какой же он большой? Вот дядя Костя большой, а дядя Ваня маленький». (Все Игнатенко и Сычёвы маленького роста.)

Ещё я вспоминаю, как я на его день рождения спела ему понравившуюся ему песню:

– Дядя Ваня хороший и пригожий,

Дядя Ваня всех юношей моложе,

Дядя Ваня – чудесный наш толстяк,

Без дяди Вани мы ни на шаг!

Мы подошли к парадному крыльцу дома дяди Вани и услышали сильный лай. Я закричала:

– Рекс, милый мой друг, я иду. (Рекс – немецкая овчарка, медалистка.)

– С тобой хоть не ходи, он тебя уже учуял, – сказала Маня.

Маня открыла дверь в парадное, а к нам уже бежал Рекс. Он подскочил и стал облизывать, тереться об меня и, наконец, дал мне лапу. Мы с ним поздоровались, я взяла его за ошейник, и мы пошли в квартиру. На пороге нас встречал уже дядя Ваня.

– Танечка, он тебя почувствовал, когда вы выходили из дома, и стал носиться по дому.

– Ну он же мой друг, дядя Ваня!

Дружба эта началась очень интересно. Вся наша огромная семья пришла к дяде Ване на именины. Мне тогда не было ещё и года, маленьких детей носили в конвертах, крепко запеленав. Папа принёс меня и положил на диван в кабинете дяди Вани, пошёл раздеваться и здороваться со всей роднёй.

Вдруг из кабинета раздался мой хохот. Мама, папа и все родственники ринулись в кабинет и увидели: я лежу запелёнатая на диване, надо мной стоит Рекс и облизывает щёки своим шершавым языком, а я хохочу. Вот так мы и подружились.

Дружба эта была необыкновенной. Стоило только дяде Ване сказать: «Пойдём к Тане», – Рекс начинал скулить и приносил свой поводок. Когда я приходила к дяде Ване, мы носились по его большой трёхкомнатной квартире, а устав, ложились на пол. Рекс вытягивал свои лапы, я клала на них свою голову и под урчание Рекса засыпала...

Рекс был замечательный пёс. У дяди Вани было больное сердце, и, когда ему становилось плохо, он писал записку моей бабушке, своей сестре, что ему надо, клал записку в маленькую сумочку, которая была на ошейнике, и говорил: «К Ираиде!» И пёс приходил к нам. Бабушка покупала лекарства и шла лечить дядю. Ещё Рекс ходил за газетами в киоск, продавец знал, какие газеты нужны дяде Ване, брал деньги из кошелька, газеты затыкал за ошейник.

Рекса дядя Ваня возил на выставки, и он почти всегда получал золотые медали.

22 июня 1941 года началась война, взрослые стали грустными, суровыми. У наших соседей из дома у многих родители ушли на фронт, и только у нас пока никого не взяли. Я, ребёнок, завидовала Леночке, у неё даже маму взяли, она врач. Один раз вечером пришёл дядя Ваня, он был бледный, тяжело дышал. Бабушка спросила:

– Ванечка, что с тобой?

Он ответил:

– Пришла повестка, призывают...

– Ваня, ты что, ты же старый! – удивилась бабушка.

– Да не меня, а Рекса, – с грустью сказал дядя Ваня. – Завтра к десяти часам в военкомат.

– Давайте пойдём все его провожать. Дядя Ваня, не переживай, он повоюет и придёт домой, – сказала я.

Глупая маленькая девочка, не понимала, что на войне убивают, что самое страшное для народа и страны – Война...

На другой день мы пошли в военкомат. Впереди шёл Рекс, я, гордая (наконец, и у нас взяли кого-то на войну!), держала его за ошейник. Рядом шёл дядя Ваня, сзади шли бабушка и Маня с маленьким Лёвочкой на руках. Около военкомата было много народа. Многие женщины плакали и дети тоже, глядя на матерей.

«Что они все плачут, солдаты же уходят ненадолго и скоро вернутся», – думала я.

Дядя Ваня сходил куда-то, пришёл с солдатом, отдал ему поводок, обнял Рекса. Я тоже обняла Рекса и сказала:

– Не скучай, воюй хорошо, спасай наших раненых!

Рекса увели, а мы грустно пошли домой, дядя Ваня тоже пошёл к нам обедать, бабушка не хотела, чтобы он возвращался один в пустую квартиру.

Дальше про судьбу Рекса мы так и не узнали. Вскоре мы эвакуировались в Башкирию на станцию Черниковская. Дядя Ваня остался в Ленинграде. После войны, когда Маня вернулась с фронта домой, она пошла к дяде Ване. Соседи рассказали ей, что в октябре дядя Ваня пришёл к ним, оставил ключ и сказал, что будет жить на работе в институте. «Тяжело ходить мне», – сказал он и ушёл в институт. Он не дошёл. Наверное, где-то по дороге умер, и, где его могила, я не знаю... Может, на Пискарёвке. Кто знает, где лежит этот добрый, славный человек дядя Ваня и наш с ним общий друг Рекс?

СУРОВАЯ ЗИМА

Приехав из Стерлитамака в Черниковск в 30А квартал, дом 8, кв. 8, мы стали привыкать к новым условиям жизни. В Ленинграде нами занималась бабушка, родители были на работе, а здесь мама работала в столовой поваром сутками и мы были предоставлены себе. Но я не очень-то ощущала отсутствие маминого внимания, ведь у меня был старший брат, который заботился обо мне: кормил, переодевал, укладывал спать, я ему подчинялась с удовольствием, чувствуя его заботу. Мы жили в двухкомнатной квартире, у нас была проходная комната метров 18, жило нас в ней восемь человек, а в соседней комнате жила семья Петровых (Валерий Александрович – один из парторгов завода). Как я теперь понимаю, парторгов было несколько, и все были по своим направлениям. С ним жили его жена Фрида Марковна и дети Олег и Таня. Позже к ним ещё приехали из Ленинграда сестра Валерия Александровича, мать и сестра Фриды Марковны с детьми и няней. Итого их проживало десять человек в такой же комнате, как наша. У них висели простыни, разделяя комнату на три части. В нашей комнате, когда мы приехали, была одна кровать, на ней спала тётя Сима с маленьким Лёвочкой. В ногах у них размещался дядя, а мы все пятеро спали вповалку на полу. Дети быстро приняли новые условия и привыкли к ним, только всё время хотелось есть и появившиеся вши заедали голову, а в остальном мы по-детски были счастливы. Мы играли, носились по дому и кварталу, игры были подвижные, игрушек-то не было. Кукла моя Марта, которую дед Ваня привёз мне в 41-м году на день рождения, погибла под Бологом во время бомбёжки, но я этого не помнила, заклинило память от страха, так что куклы у меня не было. Манечка (моя тётя) принесла с завода какие-то частички от противогаза и ещё мишку, сделанного из железных стружек. Я его очень любила, но, правда, иногда очень обижалась, потому что он резал и царапал мои руки, покрытые цыпками.

В начале 1942 года Маня, окончив курсы санинструкторов, ушла добровольцем на фронт. Вскоре дяде Абраму дали комнату поближе к работе, и они от нас уехали, мы остались втроём. У Петровых родственники тоже переехали. Сестра Валерия Александровича – доктор филологических наук – пошла работать в госпиталь санитаркой, чтобы получать рабочую карточку.

Во время войны я не очень помню маму, только отдельные эпизоды, она была или на работе сутками, или падала на кровать и спала. Я очень хорошо помню Фриду Марковну, она занималась с нами вместе с Таней. Помню, как она разрежет хлеб, один кусочек от буханки, натрёт чесноком корочки и разделит на четыре части: нам с Таней и Олегу с Вовой. Ещё помню, как мы с Таней стоим в кухне около плиты, а Фрида Марковна картошку одну разрежет на пластины и положит запекаться прямо на плиту. Мы стоим, облизываемся и ждём, когда картошка испечётся. Мы очень любили картошку, потому что у нас больше ничего не было. Картошка нам даже снилась во сне.

Ещё она поила нас насильно таким невкусным рыбьим жиром, а иногда даже жарили на нём картошку.

Фрида Марковна работала в регистратуре поликлиники, водила меня туда и лечила, когда я болела. Благодарна этой женщине за доброту и за всё, что она для меня сделала в жизни.

Через дорогу от нашего дома в тридцати метрах примерно стояли палатки, в которых зимой жили рабочие завода. Палатки эти были засыпаны снегом, внутри пол застелен досками, стояли печки-буржуйки, которые топили круглые сутки. Мы как-то зашли с Таней в палатку, на нарах спали мужчины, висело бельё над печкой. Нас с Таней угостили, дали по кусочку сахара, правда, Фрида Марковна отругала нас, что мы ходили к ним. Она сказала, что им и так не хватает еды и они сахар собирали своим детям, которые живут в близлежащих деревнях. В палатках жили рабочие, эвакуированные из Рыбинска, они были последними из приехавших. Поэтому жили в палатках всю суровую зиму 1941/1942 гг., морозы тогда были 30–40 градусов. Летом после постройки цехов завода построили бараки для рабочих. Палатки снесли, и мы на земле, где стояли палатки, посадили картошку и лук, и всё время смотрели, когда они вырастут. На кустах картошки выросли зелёные круглые орешки, и мы с Таней наелись их, а потом Фрида Марковна лечила нас от поноса.

Над нашим кварталом часто летал самолёт. Мы, дети, знали, что это летит директор завода в Москву к Сталину. Когда летел самолёт, мы бежали за ним и кричали, а лётчик иногда нам махал крыльями. Мы были счастливы, что нас заметили, и пели песню:

Самолёт летит, мотор работает.

Там Баландин сидит, картошку лопает...

Мы, даже маленькие, знали, что Баландин – самый главный человек на заводе.

ЯБЛОКИ И НЕ ТОЛЬКО

Валерий Александрович – сосед – работал на моторном заводе парторгом, курировал подсобные хозяйства и мелкие производства вокруг Уфы, которые работали для авиационного завода. Он ездил по деревням и маленьким городкам под Уфой. Домой приезжал обычно раз в неделю, иногда оставался переночевать. Мы всегда ждали его. Приезжая, он привозил картошку, самое доступное для нас лакомство.

Так в очередной раз он приехал, зашёл в дом, поцеловал жену и Таню, меня потрепал по щеке, сказав: «Иди, тащи». Мы побежали к водителю, он нам протянул мешок, мы его открыли и увидели, что это не картошка, а что-то зелёное, расстроившись, заревели и вернулись домой. На вопрос Фриды Марковны: «А где мешок?», ответили, что оставили его, там что-то зелёное. Фрида Марковна тоже всплакнула. Валерий Александрович был очень ласковым и добрым. Сколько лет мы жили с ними, он никогда не позволял себе даже повышать голос. Он спросил: «Что случилось?» Фрида Марковна ответила: «Дети не знают, что такое яблоки». Потом мы пробовали яблоки. Их помыли и дали всем по одному. Остальное она пересыпала в фанерный чемодан и закрыла на висячий замок. У нас появилась новая игра, теперь мы по очереди носили чемодан и ещё ссорились, если кто-нибудь из нас носил дольше. «Таня, отдай мне, ты его уже два раза носила до стены». В общем, разборки шли нешуточные.

Прошло какое-то время, яблоки кончились, и мы опять заскучали. Валерий Александрович когда приезжал домой, Фрида Марковна грела воду, и он мылся на кухне. Потом она его кормила чем могла и всегда наливала ему чего-то красного из бутылки в рюмку. Бутылку она затыкала газетой и убирала под кровать. Один раз мы с Таней были дома одни. Делать было нечего, мы слонялись по дому, играли в прятки, кто-то из нас полез под кровать, увидев бутылку, открыл. Попробовали – вкусно, сладко, густо, как патока, понравилось. Мы по очереди попробовали несколько глотков, снова заткнули горлышко газетой и легли спать на кровать Петровых. Фрида Марковна пришла с работы, увидев, что мы спим, будить не стала. А потом наклонилась над Таней и учуяла запах. Ох и попало нам! Фрида Марковна поставила нас в угол в коридор, который разделял проходную комнату. Меня в один угол, Таню в другой, а мы темноты боялись. Ведь часто нам приходилось сидеть в темноте, когда завод отключал электричество. Обычно это было вечером. И весь вечер сидели с коптилкой или ложились спать. Мы знали, что завод должен делать моторы, чтобы бить фашистов.

БАБА-ЯГА

Лето 1942 года. Мы, дети, уже привыкли к новым условиям жизни, дети быстро привыкают. Мы играли на улице во дворе своего 30-го квартала. Игры у нас были незамысловатые, больше подвижные, ведь игрушек у нас не было, играли в догонялки, прятки, прыгали через верёвку.

Один раз во время игры ко мне подошла какая-то страшная бабушка, худая, как Кощей, одета в какие-то отрепья, летом в валенках, с одеялом на голове вместо платка. Она стала меня обнимать, целовать и спрашивать: «Танечка, где вы живёте?» Я ответила со страху: «Нигде!» – и, вырвавшись, убежала.

Побежала домой, мама почему-то была дома, хотя она работала на заводе и часто сутками пропадала там. Я ревела и не могла вымолвить ни слова.

«Ма-ма, ма-ма, ме-ня чуть Баба-яга не утащила, страшная, чёрная, она уже взяла на руки, но я вырвалась. Ма-ма, спрячь меня!»

«Доченька, успокойся, Баба-яга бывает только в сказке, и, вообще, я тебя никому не отдам, я же тебя люблю!» – мама целовала меня, так приговаривая.

Я начала постепенно успокаиваться, всхлипывания стали реже. Мама всё говорила: «Таточка, ты же большая, тебе уже четыре года, не плачь!» У мамы на коленях было уютно и безопасно, и я начала уже дремать.

Вдруг открылась дверь, и я увидела Бабу-ягу, она вошла и прислонилась к косяку, сползая с него на пол. Я, вскочив, спряталась маме за спину с криком. «Мама, мама, она пришла за мной, а ты говорила, что не отдашь меня», – тряслась я от страха. Мама вдруг с плачем упала на колени и поползла к Бабе-яге, приговаривая: «Мамочка, мамочка моя дорогая, я не чаяла тебя увидеть живой». Она подползла к Бабе-яге и стала её целовать и гладить по лицу. Я тряслась от страха и смотрела во все глаза, думая, что Баба-яга заколдовала мамочку, мою милую, ласковую мамочку, она теперь отдаст меня Бабе-яге, и от этих мыслей тряслась ещё сильнее.

В это время прибежал с улицы брат Вова, он уже взрослый, ему десять лет. Он увидел маму и Бабу-ягу и с криком: «Бабушка!» бросился обнимать её. Я стояла несчастная и плакала, всеми брошенная и забытая. На меня никто не обращал внимания.

Через некоторое время мама очнулась от потрясения и позвала меня: «Доченька, иди к нам, это же бабушка твоя приехала из блокадного Ленинграда, она жива, не бойся её. Помнишь, как она тебе песни пела, как варила кашу, как вы ходили с ней гулять на Неву?» Я, всё ещё боясь, тихонько шаг за шагом двигалась к ним. Вова подошёл, взял меня за руку и подвёл к бабушке с мамой. Они обняли меня, и так ещё долго мы сидели, обнявшись у порога.

Потом мама согрела воду, и мы с ней стали мыть в тазике бабушку. Вся наша порода женская – роста маленького, это я стала большой, 158 см, а мама – 150 см, а бабушка ещё меньше. Когда мы её мыли, мама плакала: у бабушки были одни кости. «Не плачь, Нина, – говорила бабушка, смеясь. – Были бы кости – мясо нарастим». Помыв бабушку, мама стала её кормить, но она не могла много есть. Мама уложила её в кровать, и бабушка стала нам рассказывать.

«Когда все уехали в эвакуацию, я осталась караулить квартиру. Продуктов мне пока хватало, так как были запасы круп и подсолнечного масла (семья у нас была большая: у бабушки было семь детей, да ещё четверо внуков). Блокаду первое время я не очень ощущала, а в декабре стало плохо, я чуть могла дойти до магазина за хлебом, водой я запаслась: заняла все кастрюли, какие были, переехала в маленькую комнату. В феврале я уже совсем умирала, несколько дней не вставала с кровати, дверь в квартиру я не закрывала – готовилась к смерти, в комнате было холодно, всю мебель я уже сожгла, остался один рояль, его я не смогла разрубить.

Вот как-то раз открываю глаза, кто-то тормошит меня. Смотрю, золовка Шура, она пришла меня проведать. Покормила и говорит: ‘‘Я тебя не оставлю, заберу к себе, а потом отправлю на Большую землю через Ладогу, я работаю в эвакопункте и занимаюсь отправкой ленинградцев’’. Посадила меня на детские санки, привязав, так как я не могла сидеть, и привезла к себе. На другой день меня со скандалом посадили на машину, идущую на Большую землю. ‘‘Александра Константиновна, я не повезу эту доходягу! – услышала бабушка возмущённый голос сопровождающей машину медсестры. – Она умрёт в дороге’’. Золовка сказала: ‘‘Надо дать ей шанс, здесь она умрёт точно, а там, может, выживет’’.

Так меня привезли в Коломну под Москву, в госпиталь. Как я ехала, как привезли, ничего не помню. Лишь через несколько дней начала приходить в себя. Стали появляться какие-то ощущения. Сначала услышала стоны раненых, смех, слёзы – звуки вернулись ко мне. Меня что-то спрашивали, но я ничего не понимала.

Только через месяц я села на кровати, провела рукой по голове – голова бритая, сбрили мои роскошные волосы. В госпитале провела три месяца. Помогала чем могла: писала письма, кормила, поила раненых, стирала бинты.

Адрес ваш у меня был зашит в пальто. Главврач знал, куда мне надо было ехать. И вот однажды через Коломну проходил эшелон с ранеными, которых везли в Свердловск, с эшелона сгружали тяжелобольных. Главврач госпиталя уговорил начальника эшелона, чтоб и меня довезли до Уфы. Штатских нельзя было брать в военный эшелон, но начальником поезда была ленинградка и взяла меня. Так я приехала в Уфу».

Бабушка стала жить у нас, я постепенно вспоминала её и привыкала к ней. Мы с ней пели песни, играли, было с ней весело. К нам приходили другие девочки, бабушка учила нас, как вести себя, учила петь – у неё был чудесный голос. Она пела романсы, арии и приучила меня к классике.

Время шло, бабушка превращалась в ту, какую я её знала до войны, но вот с одеждой было не то. До войны бабушка носила шляпки, красивые платья, а «тут ужас», как говорила мама. Моя мама по карточке купила материал, и бабушка сшила себе юбку, какую носили женщины в деревнях, на резинке.

Я как-то подхожу к маме:

– Мамочка, сшей мне юбку, как у бабушки, чтоб было много карманчиков, а то у меня только один.

– Таточка, зачем тебе много карманчиков?

– Я хочу, как у бабушки, чтоб в каждый карманчик положить кусочек хлеба. – А где ты возьмёшь кусочки хлеба?

– Я буду копить, как бабушка.

Мама заплакала, я её стала успокаивать: «Мамочка, не плачь, не надо мне карманчиков, и хлеб я не буду копить». Мама плакала, долго я её целовала. Я не понимала, что мама плачет о бабушке, которая на почве голода потеряла рассудок.

ЖМЫХ

Весна 43-го года была дружная, снег таял быстро. Мы, дети, ходили на берег Белой смотреть ледоход.

Льдины, набегая одна на другую, плыли огромными островами. На одной льдине плыла корова и страшно мычала, на другой плыла баня. Нас интересовало, когда же кончится эта стихия и можно будет ехать на ту сторону за луком и щавелем. Мы росли, и нам всё время хотелось есть. На берег Белой два раза в неделю ходили наши разведчики и приносили нерадостную весть. Вода всё ещё была до самого горизонта.

Наконец, дождались, вода спала, и дружной ватагой дети всего дома отправились на берег Белой. Старшие мальчишки и девчонки на лодке отправились на ту сторону, а мы, малышня, томились в ожидании еды.

Старшие ребята и девчата привезли много щавеля и лука. Вот это была радость! Мы наелись до отвала, до боли животов.

Пир у нас в это время шёл горой – кусочек хлеба, который нам полагался, алюминиевая кружка воды и лук со щавелем до отвала. Вот это была жизнь!

Но щавель пожелтел и стал грубый, да и коровы вытоптали часть лугов, а часть скосили. Опять наступили голодные дни.

Как-то вечером мы играли в войну, мальчишки воевали, а мы, девчонки, даже маленькие, были медсёстрами.

Прибежал Олег, наш сосед по квартире, он был у нас заводилой.

– Завтра идём за жмыхом.

– А что это такое? – спросили мы его.

– Вкуснятина. Я только что пробовал у ребят 10-го дома. Идём в семь-восемь часов, а то его ещё увезут, он на платформе, на станции Бензин.

На другой день мы рано отправились всем домом. Прошли через лесок, где сейчас находится дворец «Химик», прошли рынок (рынок находится почти на том же месте). На рынке Олег купил петушка на палочке (у него были деньги), их продавал безногий на тележке. Олег не жадный, он нам всем дал лизнуть по два раза.

Мы забрались на насыпь станции Бензин. Прошли под одним составом, потом под другим, у Олега были точные указания от ребят из 10-го дома. Полезли под следующий состав. Олег был впереди, вдруг он сделал нам знак рукой – мы замерли. Олег выполз из-под вагона, там стоял солдат с ружьём в плащ-палатке.

Олег вернулся, позвал меня:

– Таня, иди к солдату, спой ему песни, которые ты пела в госпитале, будешь отвлекающим моментом.

Олег был очень умный, мы его слушались. Он поглядел на меня:

– Какая ты чумазая!

– Я же упала и ногу разбила, но почти не плакала, – сказала я.

Олег поднял подол моего платья, послюнявил его и обтёр моё лицо, снял платок, пригладил волосы.

– Иди, жди сигнала.

Я вылезла из-под вагона, подошла к солдату:

– Здравствуй, дядя солдат!

– Здравствуй! Ты кто?

– Я отвлекающий момент.

– А как звать-то тебя?

– Таня! Пришла тебе, дядя солдат, песни петь.

А сама, взяв его за руку, разворачивала спиной к составу. И я запела «Синенький скромный платочек», потом «Вставай, страна огромная». Пела я шепелявя.

– У меня, видишь, нет двух зубов, вот я и шепелявлю.

– Танюша, ты откуда?

– Я со станции Черниковка, 30-й квартал, дом 8, кв. 8.

– А на станцию откуда приехала?

– Я из Ленинграда, в эвакуацию, трудное слово, дядя?

Сигнала всё нет. Я стала петь «На позицию девушка провожала бойца». Потом снова «Синенький скромный платочек», так как больше песен я не знала. В это время из-под вагона показался Олег, он махнул мне рукой. Я, не допев песню, побежала. Солдат поймал меня, поднял на руки, поцеловал сначала в одну щёку, потом в другую, отпустил на землю, перекрестил и сказал:

– Беги, отвлекающий момент. Будь счастлива, дочка!

И я побежала, я выполнила задание, как сказал Олег. Спустились с насыпи. Все ребята сидели и ели жмых. Мне тоже дали кусок с кулак, а большой кусок был завёрнут в мой платок. Мы пошли домой, нести было тяжело, кусок большой, а мне всего 5 лет. Около рынка одна тётя подошла ко мне и сказала:

– Дочка, дай я тебе сделаю, чтоб удобно было нести!

Она завязала мне платок под ручки и связала на спине, нести стало удобнее. Всю дорогу мы жевали жмых. Когда пришли к дому, Олег сбегал на колонку и принёс целое ведро воды. Мы все напились, мокнув свои мордочки в ведро, и легли на поляне вокруг ведра. Сытые и счастливые. Глаза слипались, хотелось спать, сквозь ресницы светило солнце. Солнце исчезло, я хотела открыть глаза и вдруг полетела вверх, ничего не понимая. Слышу голос брата Вовы:

– Папа, папа!

Я открыла глаза и увидела, что я на руках у небритого дядьки. Он обнимал меня, целовал и приговаривал:

– Таточка, доченька моя милая!

Я прижалась к жёсткой щетине отца, целовала его и плакала, Вова тоже висел на отце.

Потом мы с папой и братом пошли к маме на завод. Папа ехал из Челябинска, где был в госпитале, ему дали одни сутки, чтобы увидеться с семьёй. В проходной завода папа позвонил в цех. Маму отпустили.

Мы шли домой счастливые, я сидела у папы на плечах и держалась за голову, папа обнимал одной рукой маму, другой – Вову.

Вечером соседи – взрослые и дети – пришли к нам, ели кулеш (как сказала мама). Папа привёз тушёнку, крупу и зелень, было очень вкусно, но жмых был вкуснее, его было много.

От всех впечатлений и сытости у меня слипались глаза, и папа положил меня на топчан.

– Спи, доченька! Спи, Таточка!

Вдруг немецкий самолёт полетел прямо на меня. Я видела немецкого лётчика в больших очках, он стрелял в меня. Я закричала: «Фашист, не стреляй в меня!» И почувствовала объятия отца.

– Таточка, доченька, тут нет фашистов. Смотри – вот мама, вот Вова и все соседи, здесь нет фашистов, я не дам тебя в обиду.

Я плакала и долго не могла успокоиться, приговаривала:

– Они стреляли в нас, когда мы эвакуировались из Ленинграда.

– Успокойся, моя милая дочурка, они сюда не придут. Я их не пущу.

И не пустил, погиб под Ржевом.

ГАЛИЯ МУРТАЗИНА

Наверное, это было в 1943 году. Мама работала поваром в столовой Военстроя. Она очень часто брала меня на работу. Тогда я не задумывалась почему. Только теперь понимаю, что там она могла накормить меня супом, я росла, и мне всегда очень хотелось есть. Обычно мама, как я помню, брала меня, когда работала ночью. Помню, что мы шли по заснеженному полю по тропинке. Было очень холодно, ветер-буран в лицо, а мы идём друг за другом.

В кухне столовой было несколько печей, которые топили по очереди. Мама меня кормила и укладывала спать на ночь. На печь обычно клали дрова, дрова были ледяные, и их на печи сушили. Дрова складывали на печь в два или три ряда, они там подсыхали. Сверху дров мама стелила своё пальто, и я спала так на печи.

Однажды мама подвела ко мне девочку взрослую и сказала: «Таня, это Галя, вы подружитесь». Так в мою жизнь вошла Галя-шлифовщица – мобилизованная башкирка из далёкого села. Их тогда много привозили на завод и на стройку. Гале было лет четырнадцать. Она была невысокого роста, крепкого сложения, лицо у неё было круглое и доброе. Галя почти всегда жила у нас, помогала в столовой чистить картошку, мыть посуду. Мы с ней слонялись по столовой, когда у неё было время. Она научила меня петь песню, и, когда приходили её подруги, она говорила: «Таня, спой!» И я пела: «Мин синя яротам, приходи к воротам!»

Девчата – подруги Гали – падали от смеха и просили меня спеть ещё. Я пела и приплясывала – мне нравилось внимание больших девочек.

В столовой работала тётя Зоя – татарка, она была эвакуирована из Москвы, у неё муж был учёный какой-то. Вот в очередной раз Галя попросила меня спеть для её подруг, и я с удовольствием запела. Вдруг тётя Зоя, добрая женщина, подскочила к Гале, схватила её за ухо, стала его трепать и что-то быстро говорить на непонятном языке. Галины подруги все убежали. Я подошла к Гале, увидела её слёзы и говорю: «Тётя Зоя, отпустите Галино ухо, ей же больно!» Тётя Зоя отпустила Галю, обняла меня и сказала: «Таточка, не пой больше эту песню, она плохая, когда ты вырастешь, то поймёшь, а сейчас просто поверь мне». Я пообещала больше не петь. Заплакала и сказала, что Галя не будет теперь мне вшей искать, а тётя Зоя сказала, что будет.

Вечером, когда мы пришли домой, я подошла к Гале, обняла её и сказала: «Галя, побей вшей!» Галя улыбнулась и велела нести подушку. Она перевернула мне табуретку, сама села на другую, я положила подушку ей на колени. Галя взяла нож, и началось самое любимое моё время, когда Галя перебирала мои волосы и искала вшей. Я слышала, как они лопались, и ликовала: ещё одного фашиста кончали!

Я как-то спросила Галю, почему её называют шлифовщицей, она опустила голову и рассказала: «Когда нас из деревни привезли, мы очень голодали, нас прикрепили к столовой, где работает твоя мама. После того как мы съедали свой суп, мы облизывали тарелки – не только свои, но всех, кто ел в столовой. Меня как-то увидела твоя мама, подозвала к себе: ‘‘Девочка, как тебя зовут?’’ Я сказала, что Галия. ‘‘А меня тётя Нина, пойдём со мной’’. Она привела меня на кухню, накормила супом и сказала, чтобы я приходила после работы каждый день. Я стала приходить, ела суп и помогала на кухне».

Галя долго жила у нас. Мы с ней были как подружки. Больше она не заставляла петь ту песенку, а стала петь сама. Она говорила: «Пойду к портнихе и закажу себе юбку. Мундай складка, шундай складка, жопм-бант!»

Теперь все хохотали над её песней. С годами она стала хорошо говорить по-русски. После войны работала маляром на стройке, там встретила своего мужа, родила троих сыновей. Маму она не забывала. До конца маминой жизни навещала её, всегда приезжала с гостинцами, называла маму «мама Нина». Когда мама была уже очень старой, я пришла к ней и встретила Галю. Говорю: «Гала, побей вшей». Галя удивилась: «Что, у тебя есть вши?» Я говорю: «С ума сошла, что ли? Мне приятно вспомнить, как они трещали...»

Гали давно нет, но я с теплотой вспоминаю эту хорошую башкирскую девушку, добрую хохотушку.

БОТИКИ

Война шла к концу. Уже освободили Киев, сняли блокаду с моего Ленинграда. На отдельных направлениях наши войска вышли к границам СССР, как сообщил по радио Левитан.

Жили мы очень скудно. Не было еды, вернее, она была, но нам – подрастающим детям – её всегда не хватало, всегда было мало. Кроме еды была и ещё одна проблема. Одежды и обуви. Ведь мы росли – что было привезено из Ленинграда, или давно износилось, или было элементарно уже мало.

У меня было настоящее богатство: резиновые сапоги. Я их носила и в грязь, и зимой в мороз. Короче, это была обувь всесезонная на любое время года. Они были не простые фабричные, а клееные из ярко-оранжевой камеры. Многие тогда ходили в таких сапогах, склеенных из камеры «Студебекера». Как-то раз мама пришла с работы радостная и крикнула с улицы: «Таня, иди домой!» Я прибежала и увидела маму. Вернее, сначала подумала, что к нам пришла в гости королева, и только потом поняла, что это моя мама. Мама стояла в новом очень красивом нежно-розовом платье. Платье ей очень шло. Я до сих пор его помню! Подол расклешённый, рукав фонариком, лиф весь сшит воланами. Красота неописуемая!

– Мамочка, – прошептала я, – какая ты у меня красавица!

Мама у меня была очень красивая. Многие говорили, что она очень похожа на актрису Веру Холодную. Мама была чёрненькая, кареглазая, с правильными чертами лица. Я стояла и любовалась своей красивой мамой. Я ещё никогда не видела её такой красивой. Было видно, что маме тоже нравится это платье. Она надела старые туфли на каблуке и закружилась в вальсе, подхватив меня на руки. Было весело, мы в два голоса задорно смеялись. Я давно не видела маму такой весёлой. Своим детским умом я вдруг поняла – всё налаживается. Скоро всё станет хорошо и все люди будут счастливыми.

– Танюша, посмотри, что я тебе принесла, – сказала мама, подавая мне свёрток.

Я развернула бумагу и обомлела! Это! Были! Резиновые! Ботики!!! Они были очень красивые: блестящие, коричневого цвета, с замочком спереди и с каким-то узором. Я схватила их и быстро надела. И сразу чуть не заплакала от досады – они оба были на одну левую ногу.

– Мамочка, пойдём скорее туда, где тебе их дали!

Мама грустно посмотрела на меня:

– Мы уже всё там проверили. Других ботиков не было.

Я хотела заплакать, но мама прижала меня к себе и сказала:

– Танечка, ведь они такие красивые, ты же сама сказала. Ну и что, будешь так носить. Я куплю тебе тёплые носки и даже зимой тебе будет тепло.

Я погрустила немного и успокоилась. Укладываясь спать, я их положила под подушку. Они же не грязные – они новые!

На другой день, как по заказу, полил дождь, и на улице было сыро. Мама отправила меня узнать, какое кино идёт в кинотеатре «Строитель», который располагался в бараке. Перед входом на фонаре писали на плакатике название кино.

Я подошла и читаю: «Последний табор». Читаю во второй раз: «Последний табор». Я же читать умею и говорю вслух:

– Какой художник неграмотный – вместо «П» написал «Б».

Прибежала домой и говорю маме, что кино называется «Последний топор».

Потом долго надо мной хохотали и даже дразнились. Откуда я могла тогда знать, что есть на свете какой-то там ещё табор!

Ботики я носила с удовольствием. Правда, по улице идёшь, и видно, что они на одну ногу. Но когда приходила в кино, я правую ногу ставила сзади левой, и никто не догадывался. Когда стояла в очереди за хлебом, делала так же. В общем – выкручивалась как могла!

В соседнем доме жила девочка Женя. Её очень красиво одевали. У неё было пальто, как у взрослой женщины, модного цвета «электрик» с серым каракулевым воротником. Она один раз увидела, что у меня ботики на одну ногу, и стала кричать на всю улицу:

– У Таньки ботики на одну ногу! У Таньки ботики на одну ногу!

Я заревела и убежала домой. Мама тогда меня с трудом успокоила:

– Не плачь, дочка, – приговаривала мама, гладя меня по голове, – главное, тебе они нравятся. Вот и радуйся. И не плачь. И не переживай...

Как-то раз маме дали билеты в оперный театр на «Сильву» на дневной спектакль. Она взяла с собой брата Вову и его друга Веню. Ехать надо было на трамвае от Горсовета Черниковского, который находился тогда в нынешней кожно-венерологической больнице. Они уехали, а я осталась дома.

Лето, июль месяц... Весь день стояла удушливая жара. Когда закончился спектакль, на улице шёл проливной дождь, и они побежали от театра к трамвайному кольцу. Оно было там, где сейчас находится Гостиный двор. Пока добежали – промокли до нитки. И, о УЖАС! Мамино платье село и стало до середины бедра. А женщины носили тогда голубые панталоны. Других просто не выпускали. Они были до колен, широкие вверху и внизу на резинке. Мама пережила такой стресс! Вова с Веней как могли её прикрывали. Вы только воочию представьте себе: в центре города на улице Ленина в квартале от Оперного театра стоит очень красивая женщина фактически в нижнем белье. Наконец подошёл трамвай, мама быстро села, а ребята рядом по бокам от неё. Тогда скамейки в трамвае располагались не как сейчас – они тянулись вдоль всех бортов, как длинные лавки. Вова снял рубашку и прикрыл мамины ноги. Так они и ехали, а ехать надо было больше часа. На улице дождь кончился и светило солнце. Пока доехали – платье высохло и опять приобрело нормальную длину и вид. Когда приехали домой, стали мне все рассказывать, что произошло. Мне так стало обидно за маму, что такое красивое платье её «предало» в самый неподходящий момент. Мама тоже сначала (видимо, глядя на то, как я расстроилась) хотела заплакать, даже слёзы навернулись на её красивые глаза, но она тут же взяла себя в руки, тряхнула головой, и её волосы волнами рассыпались по плечам. Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала:

– Не плачь, глупенькая. Запомни, Танечка: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Вырастешь – поймёшь!

Тогда я этого не поняла. Но точно знала: платье, хоть и оказалось предателем, но в нём моя мама – самая красивая королева из самой волшебной сказки. А мои ботики – самые лучшие и красивые, и удобнее их нет на всём белом свете. Хоть и оба на левую ногу...

ПОБЕДА

Мне было семь лет. Я крепко спала на топчанчике лицом к балкону. Мне что-то снилось. Вдруг какой-то шум прервал мой сон.

Я открыла глаза и услышала сильный стук в стену и крики: «Победа! Победа!» Казалось, кричит весь дом. Все высыпали на лестницу кто в чём спал. Дом наш двухэтажный, стоит до сих пор на 30-м квартале, двенадцать квартир, и площадка лестничная большая. Все стали обниматься, целоваться, плакать. Дядя Коля-гармонист, он вернулся с войны в начале 45-го года без ноги, вынес баян, ему поставили табурет. И все стали плясать в каком-то диком танце, выражая всю боль, радость, счастье и, самое главное, победу – гордость – мы победили. Бешеный танец длился долго, пока все не устали.

– Бабоньки, – сказала тётя Женя, – что же мы делаем, давайте быстрее собирать столы, мечи, что есть в печи, давайте на улицу вытащим столы.

Мы тоже помогали чем могли, мальчишки принесли воды, а мы, девочки, пошли собирать одуванчики, они уже цвели. Цветов набрали много, свили большой венок, повесили плакат со Сталиным и обвили его венком. Красиво получилось. Вынесли столы, мы и на столы поставили баночки с цветами. Все припарадились и сели за столы. Дядя Коля-баянист был очень добрый, у него были конфеты, и он дал нам по несколько штук, вот была радость – мои любимые подушечки. Я съела конфеты и побежала домой, долго искала и нашла фотокарточку погибшего отца. Прикрепила её с левой стороны от портрета Сталина. Все увидели и стали меня ругать, зачем я повесила рядом со Сталиным. А дядя Коля сказал:

– Молодец, Танюша, папа твой – герой, погиб под Ржевом за нашу победу, помог стране и Сталину, несите все карточки погибших – это и их победа.

И вот через полчаса одна стена дома увешана фотокарточками, ребята постарше написали одно слово – «Победители!». Где-то раздались всхлипывания, сначала тихие, потом всё громче и громче, перешли в рёв – это ревел Юра из пятой квартиры, он был на целый год младше меня. Дядя Коля позвал Юру и спросил:

– Что ты плачешь?

Юра, ревя, ответил:

– У меня нет папиной карточки, мы спешно эвакуировались из Москвы, теперь нет карточки моего папы, погибшего под Москвой.

Дядя Коля обнял Юру, пригладил его вихры и спросил:

– А у тебя есть твоя фотография?

– Да, – сказал Юра, – мама меня недавно фотографировала.

– Неси её скорей.

И Юра побежал домой. Дядя Коля позвал моего брата Вову и что-то ему сказал, брат ушёл. Через некоторое время прибежал, всё ещё всхлипывая, Юра, отдал дяде Коле свою фотокарточку. Её повесили с правой стороны от портрета Сталина, прибежал Вова и что-то показал дяде Коле, он кивнул головой. Над фотографией Юры прикрепили надпись: «Сын героя, погибшего при защите столицы нашей Родины – Москвы». Все захлопали, а Юра спросил: «Что там написано?» Он не умел ещё читать, ему прочитали, он заулыбался.

Вдруг к столу подошёл тихим шагом солдат и спросил:

– Что происходит?

Мы ему сказали:

– Победа!

Он упал на колени и стал креститься и целовать землю, приговаривая: «Дожил, дожил до Победы». Это был отец моей подруги Леночки. Его выписали из Оренбургского госпиталя, как сказали врачи, умирать, у него было два осколка, один у сердца, другой в лёгком.

Ехал он на поезде, ночью его высадили на станции Черниковка. Он не знал, куда идти, подошёл к бараку на станции, там были дрова, он лёг на них и уснул. Проспал долго, потом пошёл искать дом своих родных. Как была рада его семья, что он пришёл в такой день. Все увидели в этом хороший знак. И он, действительно, прожил ещё долго, ему сделали две операции.

Вот таким солнечным, счастливым, весёлым запомнился мне этот День Победы. Солнце играло в небесах, как бы говоря: «Я с вами. Мы победили! Все – живые и мёртвые, взрослые и дети, – все добыли эту Победу, выстояли, неимоверными усилиями отстояли Великую Россию!»

СВИНКА

Победу мы отпраздновали хорошо, ещё несколько дней все дети носились, как угорелые, от радости. Потом все успокоились, и жизнь наша пошла по-старому. К Людочке Швочеревой пришёл с фронта отец. Когда брали Берлин, он был в госпитале, и его по выздоровлению комиссовали. Мы бегали на него смотреть, были счастливы за Людочку, нашу подружку. Отец её был хороший, весёлый и добрый, он нам всем дал по конфетке в фантике. Мы иногда только ели конфеты-подушечки, а тут – в фантике!

В начале июня мы снова ходили в лес за щавелем и диким луком, снова пировали. Тут с вечера я заболела «свинкой», у меня распухла щека, была высокая температура, и я никуда не пошла, лежала на своём топчане и грустила. Мама была сутками на работе, а Вова смотрел за мной, кормил меня, но у него были свои мальчишечьи дела.

Я лежала на топчане и ела дикий лук. Дома я была одна, соседей тоже дома не было. Кто-то постучал в дверь, я подошла к двери. Открыла дверь и увидела, что стоит немец-солдат.

На улице жара, а он в шинели и в шапке. Он протянул руку и сказал: «Брэд». Я смотрю на него и не понимаю, что это он говорит, это потом мы узнали, что это хлеб. Пленные немцы тогда строили недалеко от нас кинотеатр «Победа» и улицу Первомайскую. Я так растерялась, что увидела немца, и говорю слова, которые знали все мы: «Гитлер капут!» И он мне ответил: «Гитлер капут!»

Не знаю, что произошло с ним, когда он увидел маленькую девочку с опухшей шеей. Он присел передо мной на корточки, я протянула ему лук, который был у меня в руке. Он взял лук, полез в карман и достал свистульку (они делали их сами, а потом меняли на что-нибудь съестное). У нас во дворе у одного мальчика была такая свистулька, но он не давал нам свистеть.

Свистульку немец протянул мне и показал жестом, чтобы я посвистела. Я посвистела, мне очень понравилось, но она была не моя, и я протянула руку, отдавая её солдату. Как-то приблизилась к нему поближе (нюх у меня всю жизнь был как у собаки) и почувствовала, что от него пахнет, как от папы, когда он приезжал из госпиталя на один день к нам в Черниковск. У меня из глаз вдруг потекли слёзы, я вспомнила папу, какой он был хороший и как любил свою Тату. Я подняла глаза на немца, он, увидев мои слёзы, протянул руку и погладил сперва по голове, а потом своей шершавой рукой по неопухшей щеке. Я заревела навзрыд. Он резко поднялся с корточек, ещё раз погладил меня. Я начала успокаиваться, подняла свои заплаканные глаза и сквозь пелену слёз увидела, что и у него по щекам текут слёзы. Он вдруг молча резко повернулся и ушёл.

Я закрыла дверь на крючок и пошла на свой топчан. Долго плакала, потом уснула. Когда я проснулась, был поздний вечер, в комнате горел свет. Вова сидел за столом и читал. Увидев, что я проснулась, сказал: «Тата, я сейчас буду тебя кормить, я сварил картошки». Он подошёл ко мне потрогать голову, как врач, и сказал: «Температура у тебя меньше, давай есть, чтобы поправиться». Он дал мне две картофелины, а себе взял одну, приговаривая: «Я пока тебя ждал, одну картошку уже съел». Я-то знала, что это не так, но спорить не стала, решила, что съем одну картошку, а про вторую скажу, что не хочу. Но сама не заметила, как съела всё. Вова сказал: «Вот молодец, не капризничаешь, значит, уже поправляешься».

Вскоре пришла мама, она сразу подошла ко мне, поцеловала в лоб и погладила по голове: «Как ты, доченька, себя чувствуешь?» Я сказала, что хорошо, и тут же заревела и стала рассказывать про немца, показала маме свистульку. А потом говорю: «Мама, выйди замуж, я так хочу, чтобы у меня был папа». Я, наверное, своим маленьким женским сердцем чувствовала значение семьи. Вова резко встал и сказал: «Мама, если ты выйдешь замуж, то я убегу из дома». И убежал, ему в то время было тринадцать лет.

Я заревела ещё сильнее, мама меня гладила, целовала и ничего не говорила. Вову мы с мамой очень любим, и он нас тоже, он совсем мальчишкой взвалил на себя ответственность за нас и не хотел её делить ни с кем.

Через несколько дней я поправилась и стала ходить на улицу. Этого немца я видела у нас в квартале, и он, проходя вдалеке, махал мне рукой, но ко мне не подходил, что-то подорвалось в душе и у него, и у меня.