№9.2026. Елена Чумакова. У деда Мирона

Ограбили!

После дождливых серых будней, надоевших в начале осени, наступил благословенный, но такой короткий период бабьего лета. Роща заиграла в мягком солнечном свете разноцветьем листвы, воздух стал по-особому прозрачен и чист, наполнился ароматами грибов, прелых листьев. В деревне сейчас каждый погожий день на счету. Самое время копать картошку и солить грузди.

В огородах села Кульково тут и там маячат согнутые спины – трудится народ, отодвинув на время другие заботы. Чета Кошёлкиных после скорого завтрака тоже вышла на свои пять соток огорода, засаженных картошкой. Дед Мирон взялся за лопату, Клавдия выбирала из земли клубни и таскала ведро с урожаем к сараю, где в тенёчке на расстеленном куске брезента высилась кучка свежевыкопанной картошки. Дед работал лопатой и размышлял, что стал быстрее уставать. То ли земля в этом году суше, то ли лопата стала тяжелее, то ли у самого силы на убыль пошли. За спиной охнула Клавдия. Он оглянулся и увидел, что жена стоит, согнувшись буквой «Г» над ведром картошки, одной рукой опирается на ведро, а второй держится за поясницу. Дед Мирон бросил лопату, поспешил к жене.

– Ох! – стонала Клавдия. – В спину вступило… ни разогнуться, ни вздохнуть, ни выдохнуть… Помоги до постели добраться.

Уложив жену на кровать, дед Мирон бестолково топтался рядом, не зная, что делать.

– Ну как, полегчало? – с надеждой вопрошал он.

– С чего это мне «полегчало»? – сердилась Клавдия. – Ты бы лучше за Файкой сбегал, фельдшерицей нашей, может, укол какой сделает.

– А, ну да, ну да, – обрадовался подсказке муж. – Это я сейчас, это мигом. Ты это… лежи, не вставай, я быстро. Одна нога здесь, другая там.

– Да как же я встану?! – вскипела жена. – Иди уже ради бога! Холера тебя забери.

Фельдшерица Фая пришла быстро, осмотрела больную.

– Ну, как минимум это межпозвоночная грыжа на фоне хронического остеохондроза. Но не исключены и более серьёзные причины. Надо в город везти, на рентген. Вызывайте скорую.

– Да как же меня везти? Шелохнуться больно! Не доеду я по нашей дороге.

– А я вам сейчас укольчик сделаю, боль на время утихнет, вот и доедете.

Скорая приехала через пару часов, доставила чету Кошёлкиных в травмпункт районной больницы, сдала дежурным врачам и уехала. Клавдию увезли на каталке в рентген-кабинет, а дед Мирон в одиночестве маялся в коридоре. Наконец врач вышел.

 – Ну, что вам сказать? И межпозвоночная грыжа, и протрузия, и остеохондроз – целый букет болячек в наличии. Не мудрено, что так скрутило. Но ничего, дед, поставим на ноги вашу бабушку. Полежит с недельку, подлечится и будет как новая. Только вы уж не позволяйте ей тяжести таскать.

Дед Мирон внимал и кивал головой как китайский болванчик, хотя плохо представлял себе, как это в деревенском быту не поднимать тяжести.

– Поезжайте домой, мы вас известим, когда забрать жену. И да! Возьмите у медсестры список того, что нужно срочно принести. Тапочки там… халат, а лучше пижаму, чашку … ну и так далее.

Последний автобус из города, проходящий через село Кульково, уже ушёл, пришлось идти ночевать к дочери. Семья у дочки небольшая – зять да двое детишек, да уж больно квартирка маленькая, неудобно стеснять. Зато дочь поможет собрать передачу Клавдии, думал Мирон, сам-то он мало что смыслит в женских вещах. Клавдия пижаму сроду не носила, так где её взять?

В родное село дед Мирон вернулся только на следующий день к обеду. И первым делом вытащил припрятанную в баньке чекушку. Подлечив нервную систему, он там же, в баньке, и заснул. Проснулся, когда солнце клонилось к закату. Зашёл в дом. Непривычно тихо и пусто. Как он досадовал, когда жена не давала покоя: то одно сделай, то другое! Сама без дела минуточки не посидит и ему не дает. Как мечтал, чтобы она ушла к соседке посудачить, а ему дала бы подремать перед телевизором. И вот, пожалуйста, лежи, смотри телик, сколь влезет, но… почему-то не хочется. Тоскливо от этой тишины. И дед Мирон добровольно пошёл копать картошку.

Вышел в огород и остолбенел. Ни одного кустика ботвы, все пять соток перекопаны, картошка выбрана, и даже у куска брезента у сарая след простыл. Вот так пердимонокль! Ограбили!

Дед Мирон растерянно топтался по огороду. Что же теперь делать? Как они с Клавдией зиму переживут без картошки? Всегда детей картошкой снабжали, и сына, и дочь, а теперь что? Неужто придётся из города в село картошку везти?

Пошёл к ближайшей соседке, продавщице Анжелине, спросить, не видала ли кого.

– Так я на работе, в сельмаге, день-деньской, – пожала сдобными плечами продавщица. – Некогда мне за соседскими огородами присматривать.

– А может, у тебя в сельмаге можно будет картошку купить?

– Что вы, дядя Мирон, я картошку не вожу, тут у всех своя. Резону нету. Да это, небось, дачники подкопали, свои бы такого не сделали. Точно, чужаки городские нахулиганили.

– А… может, своей продашь? Хоть мешок-другой, – неуверенно спросил дед Мирон.

– Да я бы и даром поделилась, да нынче картошка что-то плохо уродилась. Лето засушливое было, а мне поливать-то недосуг. Боюсь, самой нынешнего урожая не хватит. Уж не обессудь.

«Ну да, что тебе до моего горя? – подумал дед Мирон. – Не тебя ж ограбили». А вслух сказал:

– Ладно, это я так… на всякий случай спросил.

Он вернулся в свой огород, прошёлся по меже. Увидел в земле рукавицу. Хотел поднять, да вовремя остановился, вспомнил виденные по телику детективы. Первое правило – улики руками не трогать. А что это улика, забытая грабителем, дед не сомневался. Сбегал в избу за полиэтиленовым пакетом, аккуратно поместил в него находку и потрусил к дому участкового Юрки Плещеева.

– Юрку надоть? А нет его, в область вызвали, на совещание. Только завтра возвернётся, – сообщила мать Юрки, развешивая во дворе свежевыстиранное бельё. – А что стряслось-то? Ты скажи, я передам.

Глазки-буравчики светились любопытством.

– Да ладно… сам завтра приду.

Дед Мирон поплёлся домой. У калитки встретил соседа, деда Захара.

– Привет, соседушка! Слыхал, Клавдия твоя приболела, в город увезли? Так, может, посидим, в шашки поиграем, пока грозы дома нет? – он, словно невзначай, показал горлышко беленькой, припрятанной за пазухой.

– Заходи, – помедлив, сказал дед Мирон. – Что одному вечер коротать?

Устроились по-мужски, на краю стола, расстелив газетку поверх скатерти. Хозяин поставил два гранёных стакана, порезал пару солёных огурцов, выложил вяленую рыбку, крупно нарезал хлеб. Выпили по первой.

– А что это твой Вихрь ко мне прибился? Лежит у крыльца, не уходит, – завёл разговор дед Захар.

– Да выгнал я его. Пинками. Толку-то от такого сторожа? Всю картошку в огороде выкопали, а ему хоть бы хны. Что я Клавдии скажу, как вернётся?

– Дык… он лаял, с цепи рвался, а цепь-то крепкая. Я и то вышел глянуть, чё так собака взбеленилась. Видел я твоих грабителей, двое их было. Не наши, это точно. Городские. Ищи тепереча ветра в поле.

– А что же ты, старый хрыч, не помешал им? Не поднял соседей? За участковым не сбегал?

– Да я думал, ты нанял кого, раз Клавдию в больницу увезли. Они ж, не таясь, среди бела дня копали. Ежели б ночью, тайком – тогда, конечно, сбегал бы за участковым. А то днём, в открытую… Ещё подивился, где ты так быстро работников нашёл.

Захар виновато замолчал. Выпили ещё по одной.

– Ты, Мирон, больно-то не убивайся, не один ведь, люди вокруг, кто-нибудь выручит. Я завтра припру мешок картошки, как Зинка моя в сельмаг уйдёт. А то вопить, что твоя Клавдия, начнёт.

Утром деда Мирона разбудила соседка Анжелина.

– Сосед, ты дома? Ты живой? – стукнула она в окошко. – Зайди ко мне, мешок картошки забери, пока я на работу не ушла. Уж так и быть, выручу. Кто ж, как не соседи?

Вернувшись с мешком картошки от соседки, дед Мирон встретил у калитки Юрку Плещеева.

– Будь здоров, дед Мирон! Мать сказала, ты вчера больно расстроенный приходил. Что случилось?

– Проходи, Юрка.

– Я при исполнении.

– А… Проходите, товарищ участковый. Ограбили нас с Клавдией позавчера, вот что случилось.

– В дом залезли? Так что украли-то?

– Не… не в дом. Картошку всю в огороде выкопали. Вот и улику в огороде нашёл, – дед Мирон выложил перед полицейским пакет с найденной рукавицей.

Юрка с минуту молча смотрел на деда Мирона, на улику, потом сдвинул форменную фуражку на макушку и белозубо расхохотался.

– Тебе смешно, Юрка, а мне не до смеха. Как перезимуем без картошки-то? Смешно, как не тебя ограбили, – обиделся старик.

– Дед Мирон, а ты в сарай заглядывал?

– Нет. А чего я там не видал?

– А пойдём вместе посмотрим.

Открыв сарай, дед Мирон обнаружил одиннадцать мешков картошки, аккуратно составленных вдоль стенки. Увидев выражение лица «пострадавшего», участковый всеми силами старался сдержать смех.

– Эх, гражданин Кошёлкин, что ж вы так плохо о людях думаете? «Ограбили!» Позавчера волонтёры из города приехали, акция у них ко Дню пожилых – помощь одиноким старикам. А тут как раз вас с Кладией на скорой увезли. Ну, я и привёл двоих в твой огород. Молодые, шустрые, махом управились.

Кстати, что-то я твоего Вихря не вижу. Погулять, что ль, отпустил? Хороший пёс. Через калитку волонтёры попасть не смогли, твой Вихрь одному штанину таки порвал, пришлось огородами через изгородь лезть. Так пёс чуть из шкуры не вылез, пока они работали. Ладно, цепь крепкая.

Юрка ушёл, посмеиваясь. А дед Мирон сунул в карман кусок колбасы для Вихря и потащил соседский мешок картошки обратно. 

Отвоевала!

Июньским утром Клавдия встала пораньше и затеяла блины. А как же? В доме радость: накануне вечером из райцентра дочка с зятем приехали, внуков привезли.

– Мам, пап, у детей каникулы начались, что им в городе сидеть? Пусть у вас в деревне поживут. Тут и речка, и роща, воздух свежий. С огородом помогут: поливать там, полоть – подросли помощнички. Андрюшка с дедом на рыбалку ходить будет…

– Да, конечно, пущай поживут, – обрадовался дед Мирон, – чего не пожить-то? У нас тут вольница, не то что у вас в городе: асфальт да бетон.

Внучка Наташа – милое голубоглазое создание десяти лет отроду, по-кошачьи жмурясь, жалась к мягкому бабушкиному боку.

– Пущай поживут, – поддержала мужа Клавдия, – тебе, Светка, я чай, тоже каникулы нужны. Тока у меня не баловать!  Что скажу, то и делать будете, – она строго погрозила пальцем внукам. – А то мигом назад к мамке отправлю.

– У нашей бабки не забалуешь, эт верно, – кивнул дед Мирон.

На том и порешили. И после неспешного семейного ужина разбрелись спать.

Свежий утренний ветерок слегка колыхал вышитые занавески на распахнутом окне кухни, наполняя её ароматом цветущего в палисаднике чубушника. На ветвях старой ели расчирикались воробьи. Клавдия завела тесто на блины, время от времени отгоняя полотенцем назойливых пчёл от берестяного туеска с мёдом.

Дед Мирон, потягиваясь и зевая, вышел во двор, открыл курятник, насыпал в кормушку курам и гусям комбикорм и присел на крыльцо покурить, подставляя лицо ещё не жаркому солнышку. Хорошо!

Громкоговоритель на столбе перед сельмагом пару раз чихнул и бодрым голосом сказал:

– С добрым утром, товарищи!

После чего звонко запел:

– Воскресенье – день веселья, песни слышатся кругом.

   С добрым утром, с добрым утром и с хорошим днём!

– Тьфу ты, оглашенный, – в сердцах сплюнул дед Мирон, – небось, всех перебудил!

И правда, гости в доме зашевелились, потянулись на аромат пекущихся блинов. Горка на блюде уменьшалась на глазах. Клавдия едва успевала подкидывать новые, поджаристые до хрустящего краешка блины. Наташа на правах главной бабушкиной помощницы смазывала их метёлочкой из гусиных перьев, макая её в плошку с топлёным маслом. Дед Мирон жмурился, как сытый кот, довольно поглядывая на собравшееся за столом семейство.

Последним с чердака, гордо именовавшегося городскими гостями «мезонином», спустился зять Сергей.

– Долгонько спишь, зятёк, чуть все блины не проспал, – приветствовал его дед Мирон.

– Всем доброе утро, – улыбнулся зять. – Я нигде так сладко не высыпаюсь, как здесь у вас. То ли воздух какой особый, то ли подушки да перина необыкновенно мягкие. Ну не расстаться с постелью!

– А! Перина да подушки – эт заслуга Клавдии. Она их отвоевала.

Светка, знавшая эту семейную историю, рассмеялась:

– Пап, а ты расскажи, Сергей-то не про все «боевые заслуги» тёщи слыхал.

Зять подвинул к себе блюдо с последними блинами и туес с мёдом и приготовился слушать. Внуки тоже навострили ушки. Дед Мирон взглянул на жену, убедился, что гроза не предвидится, уселся поудобнее и начал:

– А дело было так. Я, как на Клавдии-то поженился, привёл её, как водится, в родительский дом, невесткой, стало быть. Ну а невестка – главная работница в семье, всё на ей, всякая домашняя работа. Тока успевай поворачиваться. А она, Клавдия-то, не отлынивала, не жалилась, старалась угодить и свекрухе, и золовкам. Матушка моя – прабабка ваша, значит, – кур, гусей держала. И это на Клавдию легло, она за птицей ходила. И перо ощипывать помогала, и стирать-сушить. Муторное дело, зато подушки да перины знатные получаются. Вот летним днём сели матушка, сестра Зойка да Клавдия моя просушенный пух перебирать, наперники, значит, набивать. И получилось у них три подушки. Мать и говорит:

– Эту Таньке, старшей доченьке моей, эту Зойке, а эту мне.

Клавдия голос подала:

– А мне?

Матушка головы не повернула, как не слыхала. Но Клавдия ж не отстанет:

– А мне котора?

– А тебе в следующем годе будет.

Ну ладно. Прошёл год. У нас уж Светка народилась. Опять взялись бабы подушки пухом набивать. И опять три штуки получилось. И опять матушка поделила:

– Эту мне, эту Таньке, а эту Зойке.

Клавдия опять спрашивает:

– А нам с Мироном когда дадите?

И опять слышит в ответ:

– В следующем годе вам будет.

Прошёл ещё год. Светка уж ножками пошла. Вдругорядь сели бабы подушки набивать. Набили три штуки. Матушка делит:

– Эту нам с дедом, эту Зойке, а эту Таньке.

Тут Светка начала хихикать и вклинилась в рассказ:

– Пап, пусть дальше мама рассказывает, ты же при этом не присутствовал.

– А чё тут рассказывать? – лукаво заулыбалась Клавдия. – Меня тут досада взяла, говорю:

– Мама, вы же обещали, что в этом годе мне подушки будут.

А она эдак через плечо:

– А ты кто така? Танька и Зойка – дочки мои, а ты кто? У своей матери требуй, пусть она тебе пуховые подушки делает.

Тут я не стерпела. Встала, руки в боки упёрла, говорю:

– Ах, так, значит?

Подобрала юбку, да ка-а-ак прыгну на подушку, не зашитую ещё. Пух – тучей во все стороны! А я прыг на вторую. Потом на третью. В горнице аж ничего не видать! Свекровь с золовкой верещат, от пуха отплёвываются. А он в открытое окно летит, ровно снег пошёл посередь лета.

Дед Мирон перехватил рассказ:

– А я в аккурат в это времечко с работы возвертался. Глядь – над домом белое облако! Ёлка в палисаднике белым-бела стоит. У ворот соседи собираются. А на крыльце три бабы, все в пуху, ровно те гусыни, орут друг на друга. Картина маслом! Еле их утихомирил.

Только с того случая Клавдией в семье никто больше не смел помыкать. В следующее лето все подушки нам достались. А после и перину нам спроворили. Отвоевала. Вот так-то.

Без вины виноватый

Чета Кошёлкиных возвращалась со свадьбы двоюродной племянницы. Просёлочная дорога из деревни Иваньки в их родное село Кульково пролегала через рощу и сельское кладбище. Тишину летней ночи нарушали лишь шелест листвы да голос бабы Клавы, привычно пилившей мужа. Дед Мирон плелся следом за женой, стараясь не икать, соблюдать равновесие и безопасную дистанцию.

– Ты, ирод, мне что обещал намедни? – вещала баба Клава. – Ты божился, что в этот раз не напьёшься и вести себя будешь по-человечески, чтобы не краснела я за тебя. А сам? Мало того, что зенки свои залил, так ещё эту, продавщицу, как её… Анжелину, плясать потащил, с поцелуями к ней при всём честном народе полез. У-у-у, глаза твои бесстыжие! Кобель старый!

Дорога, выйдя из рощи, влилась в сельскую улицу. Полная луна выглянула из-за облаков, осветила ряд спящих за заборами домов, свежевыбеленные стены сельмага, пыльный куст сирени у его крыльца и вновь скрылась. Где-то в конце улицы лениво гавкнула собака, ей сонно ответила другая, и вновь всё стихло.

Дойдя до своей калитки, баба Клава обнаружила, что деда Мирона за её спиной нет.

– Ах ты, паршивец! Смылся! Небось назад в Иваньки подался, за продавщицей ухлёстывать.

В нерешительности она остановилась. Идти назад за своим благоверным? Одной, ночью, через кладбище? А потом тащить окончательно упившегося деда на себе? Ну уж нет. Утром задаст ему трёпку. Баба Клава и сама на свадьбе не отказывалась от рюмочек, поэтому чувствовала неодолимое желание спать. Она вошла в дом и, не зажигая света, улеглась в кровать.

В это самое время три мужские фигуры с накинутыми на головы капюшонами возились с засовом на заднем крыльце сельмага. Ломик справился быстро, и грабители проникли в магазин. Несколько минут спустя три тени с набитыми рюкзаками ушли огородами в рощу. Луна вновь выглянула из-за туч и осветила дорогу, кладбищенские кресты и оградки. Воры остановились на обочине возле свежевырытой могилы, чтобы разобрать и поделить награбленное. Вдруг из-под земли раздался слабый голос:

– Сынки, помогите выбраться отсюда.

В свете луны над краем могилы показалась костлявая рука и ухватила одного из грабителей за ногу. Тот взвыл от страха и рванул в сторону, кроссовка при этом слетела с его ноги и упала в яму. Двое других, не разбирая дороги, бросились бежать. Вслед им неслось:

– Сынки, куда же вы? Вытащите меня из могилы!

Раскрытые рюкзаки с добычей остались валяться на обочине.

Чуть позже обитателей рощи потревожили звуки гармони и нестройное пение. По дороге из деревни Иваньки в Кульково шла подгулявшая на свадьбе веселая компания. Заметив брошенные на обочине рюкзаки и рассыпанные вещи, люди остановились.

– Смотрите, спортивный костюм… совсем новый, даже с этикеткой, – удивлённо сказала одна из женщин, подняв находку.

– Дай-ка сюда, – Анжелина выхватила костюм из её рук. – Так это же… из сельмага! Сама нынче вывесила его на плечики. Блин, кажись, магазин ограбили… Ну да, вот плеер… коньяк… конфеты – всё из моего магазина, с ценниками! – И заметалась вдоль дороги, не соображая, куда бежать и что делать.

Молодёжь помчалась в село, и вскоре роща осветилась фарой мотоцикла: участковый Юрка Плещеев прибыл на место преступления. Луна вновь ушла за тучку, но небо на востоке начало светлеть. В кустах чубушника запела птаха, вдалеке защёлкал соловей, приближался рассвет. Участковый осмотрел рюкзаки, посветил в кусты, заглянул в могилу и присвистнул:

– А вот, похоже, и грабитель.

Все сгрудились на краю ямы, на дне которой мирно спал… дед Мирон. В два счёта ничего не понимающего спросонья деда выудили из могилы и усадили в коляску мотоцикла, туда же погрузили рюкзаки. Участковый повёз подозреваемого и вещдоки в райцентр. Он уже предвкушал, как его повысят в звании, а может быть, даже выпишут приличную премию за столь быстрое раскрытие преступление и поимку грабителя.

Баба Клава после «вчерашнего» проснулась довольно поздно и с удивлением обнаружила, что деда дома нет. Прихватив с кухни самую большую скалку, Клавдия отправилась к Анжелине отстаивать свои супружеские права.

На утоптанной площадке перед сельмагом толпился народ, она подошла узнать – «чё дают». Новость, что магазин ограбили, да не кто-нибудь, а её благоверный, повергла бабу Клаву в шок.

– Да вы все чё, белены объелись? Да чтобы мой Мироша?..

Со скалкой наперевес Клавдия помчалась к свояку Митричу, и уже с ним, на его запорожце в город – в отделение полиции.

Тем временем участковый со следователем из райцентра и фотографом прибыли на место преступления. При свете дня в могиле обнаружилась ношенная кроссовка сорок пятого размера, и она явно не принадлежала щуплому деду Мирону. Улику предъявили пострадавшей стороне – продавщице Анжелине, она сразу опознала находку как одну из пары кроссовок, проданных ею сыну подружки Кольке Епифанову. Полиция нагрянула по указанному адресу и застукала там всех троих горе-воров в уже изрядном подпитии. Наличие отпечатков пальцев Анжелины на горлышке опустевшей коньячной бутылки доказывало её происхождение.

Деда Мирона выдали бабе Клаве без боя, скалка не понадобилась.

Домой возвращались на запорожце свояка. Дорогой баба Клава долго молчала, потом спросила:

– Ты, Мироша, одно мне объясни: как ты в могиле-то оказался?

– Дык… повело спьяну в сторону, поскользнулся на краю, глина осыпалась под ногами, вот и съехал.

Как дед Мирон закалялся

Хлопья снега за окошками всё кружились и кружились, словно танцевали в хороводе и вовсе не хотели оседать на сугробы и на колючие лапы растущей в палисаднике ели. Дед Мирон то наблюдал за полётом снежинок, то поглядывал на словно застывшие стрелки часов. Он прислушивался к многообещающим звукам, доносящимся с кухни, принюхивался к дразнящим ароматам. Вторые сутки жена Клавдия держала супруга на диете под названием «не трожь, это на Новый год». Она пресекала все его поползновения добраться до холодильника или до буфета, в котором томилась в ожидании заветного часа бутыль с вишнёвой наливочкой. Деду Мирону было велено ждать приезда детей и внуков.

Наконец с улицы донёсся звук мотора и сигнал клаксона. И сразу время словно очнулось, завертелось, помчалось вскачь. Дед Мирон торопливо сунул ноги в чуни, набросил тулуп и поспешил к воротам. Дом наполнился голосами, смехом, сумками со снедью.

– Мам, ну зачем ты топчешься на кухне? – пеняла Клавдии дочь Светка. – Мы же сказали, что всё привезём из города.

– Договорились же, что стол мы берём на себя, а вы, Клавдия Петровна, будете в этот Новый год отдыхать, – вторила золовке невестка Мишель.

– Да как же мы встретим дорогих гостей с пустым столом? – оправдывалась Клавдия. – Не привыкла я сложа руки сидеть.

В доме поднялась суматоха: на стол легла праздничная скатерть, на ней, как на самобранке, выстраивались тарелки, салатницы, блюда с городскими деликатесами. В палисаднике сын Иван и зять Серёга опутывали елку новогодней гирляндой, внуки Андрюшка с Наташенькой и Тимоша развешивали на колючих лапах игрушки, серебристые пластмассовые бусы. Вскоре ёлка вспыхнула разноцветными огоньками, осветив снег и даже горницу особым, праздничным светом.

Дед Мирон занял свой «трон» за накрытым столом. Баба Клава бестолково суетилась, пытаясь руководить процессом сервировки, но дочка с невесткой всё делали по-своему, по-городскому. В конце концов, Клавдия смирилась, принесла бутыль с наливкой и водрузила её рядом с шампанским, подальше от деда, сама уселась рядом с мужем, чтобы контролировать хотя бы его.

Она придирчиво разглядывала фигуру невестки Мишель: округлилась или это ей только показалось? Поправилась или...?

Ну и имечко дали ей сватья! И где только выискали? Одно слово – городские. Видать, мальчишку хотели, вот и назвали дочь мужским именем Мишка. Дочь выросла, и получилась Мишель Всеволодовна – кошмар для подчинённых и посетителей патентного бюро, коим она руководила. Теперь, когда Клавдия хотела проверить на трезвость своего супруга, она требовала: «Ну-ка скажи, как зовут-величают нашу невестку?» Этот тест её ни разу не подводил.

Застолье получилось весёлым, шумным, сытым, с хороводом вокруг ёлки, барахтаньем в снегу, фейерверком в огороде – угомонились лишь под утро. На следующий день гости проснулись к обеду. Сонные, притихшие, позавтракали и запросились в баню «на посошок». А у деда Мирона уж загодя всё приготовлено: протопил как следует. Сын с зятем парились «по-взрослому»: из парилки, в клубах пара – в сугроб и обратно в баню. Дочь с невесткой тем временем мыли посуду и обсуждали корейскую косметику, подаренную Светке Мишелью:

– Это просто волшебный крем! Нанесёшь на тело после бани – и кожа как у девочки, – услышал обрывок их разговора дед Мирон.

После мужчин в слегка остывшую баню пошли женщины. Вскоре гости собрались и укатили в городские квартиры. Дом, двор опустели, притихли. Даже лапки у нарядной ёлки поникли. Клавдия занялась наведением своего, хозяйского порядка, а дед Мирон от нечего делать пошёл в баню, попариться, раз уж истоплена.

Тем временем к Клавдии забежала на минуточку соседка Анжелина, поздравить «с наступившим». Выпив по рюмочке, женщины вышли на крыльцо и задержались, обсуждая свежие деревенские новости. Вдруг дверь бани распахнулась, оттуда с воплем в чём мать родила вылетел дед Мирон и с разбегу плюхнулся в сугроб.

 – Тю, скаженный, – удивилась Клавдия, – закаляться, штоль, решил? С его-то радикулитом!

– Эй, Мирон, ты пошто это без порток бегаешь? – крикнула она мужу. – У нас гостья. Постыдился бы.

Дед Мирон, подвывая и матерясь, выскочил из сугроба и бросился в баню. Через минуту он вылетел из неё в рубашке, напяленной задом наперёд, и в расстёгнутых портках; придерживая штаны, теряя с босых ног чуни, пробежал мимо ошарашенных женщин и скрылся в доме. Теперь оттуда доносились стоны и мат.

– Я, пожалуй, пойду, – вымолвила Анжелина, – похоже, соседу не до поздравлений. Ошпарился, что ли?

Но Клавдия, не дослушав её, уже скрылась в доме. Мирон, скинув рубашку, красный, как варёный рак, бегал из горницы в кухню и обратно. Не успела она спросить, что стряслось, как требовательно затрещал телефон.

– Ма-ам, – раздался в трубке звучный голос Светки, – я не нахожу свой крем для роста волос. Похоже, я его в бане забыла. Такая баночка с нарисованным на этикетке красным перцем. Ты прибери его с полочки, а то ненароком кто-нибудь намажется, а он сильно жгучий.

– Уже, – ответила Клавдия, наблюдая за метаниями мужа.

– Что «уже»?

– Похоже, отец уже намазался. Опоздала ты.

Дед Мирон, пробегая мимо жены, выхватил телефон и в сердцах плюнул в трубку:

– Та шоб вы провалились со своими кремами, бабы безголовые!