№8.2026. Ксения Иванова. Что зарыто под яблоней

– Что зарыто под яблоней, пап? – Вот уж битый час допытывался я у отца, который ну никак не хотел делиться со мной своим большим, ужасающе интересным секретом. – Ну скажи мне, что зарыто!? – Тот только улыбался сам себе и продолжал внимательно читать газету, будто меня рядом вовсе и не было. – Ну па-ап...!

В тот день я совсем извёлся. Всю свою жизнь, сколько я себя помнил, мы с родителями жили на третьем этаже небольшого многоквартирного дома на окраине города. Там из окон кухни и зала были хорошо видны двор, дорога и парикмахерская рядом с продуктовым магазином, а вот в моей комнате окна выходили на небольшой, но очень красивый парк. Я часто гулял там с папой или с мамой, друзьями, а когда не мог выйти, потому что был наказан или чем-то болел, иногда заглядывался на это живое, вечно цветущее местечко. В парке летом по тротуарам и вокруг скамеек бегали дети; осенью и весной, любуясь трогательными представлениями разноцветных листьев, часто прогуливались пожилые пары; даже зимой из-за пышных сугробов на меня смотрели весёлые снеговички – всегда царила в парке какая-то сказка.

Но больше всего я любил его из-за высокой раскидистой яблони. Вокруг неё были расставлены скамьи, на которых в летний зной можно было укрыться под пышной кроной, а на одной её крепкой и удивительно красивой ветви всегда висели самодельные качели. Однажды мы с папой даже сами меняли верёвки на них, потому что старые совсем стёрлись. Все местные её очень любили и принимали за родную... Казалось, я жил с этой яблоней всю свою жизнь, однако, как оказалось, никогда не знал, что под ней что-то спрятано! Для меня это было невообразимо. Не хотелось верить, но факт! Именно сегодня отец за взрослыми, совершенно секретными для детей разговорами рассказал своему другу, дяде Серёже, что под этой яблоней спрятано самое ценное, что когда-либо было в его жизни! Товарищу-то он это рассказал, а вот сыну...

– Предатель! – В обиде, сдавшись перед непоколебимостью отца, крикнул я и бросился из дому прочь, чтобы не показывать слёз. Папа всегда говорил: «Настоящие мужчины не плачут».

– Гриша! – Окликнула меня мама, но я был непреклонен, как мой отец. Быстро обув почти новые сандалики, слетел по подъездной лестнице и выбежал во двор. Обежал дом и спрятался в том самом парке, где меня уж точно никто не смог бы найти. Только там, чуть успокоившись и собравшись с мыслями, я твёрдо решил, что, если отец не хочет рассказывать мне о кладе, я сам его найду и непременно всё узнаю.

Не тратя больше времени на бесплодные мысли, я поторопился начать поиски. Я внимательно исследовал качели, рассмотрел каждый сантиметр толстого ствола, умудрился даже забраться на большое дерево, чтобы поискать ответ в ветвях – когда-то я читал книжку про мальчишек, что оставляли свои послания высоко в древесной кроне. Но, увы, так ничего и не нашёл...

Однако сдаваться я даже не думал! Быстро сбегав к песочнице и обменяв у друга Димки завалявшуюся в кармане конфету на железный совок, я вернулся и, найдя ровное место рядом со стволом, начал рыть.

Мне представлялось, что я пират! Кладоискатель! Детектив! Лучший на свете сыщик! Что сейчас подо мной образуется большущая яма, докопав которую, я наткнусь на ящик сокровищ. И пусть мой совок был для этого непомерно мал, пусть вечерняя прохлада не давала мне покоя, как и накрывающий город сумрак, я точно знал, что добьюсь цели, чего бы мне это не стоило!

– Эй, мальчик! Мальчик!.. – От важного дела меня нагло оторвал голос какого-то старика. Тяжело дыша от старательного копания, я оглянулся в ту сторону, откуда меня позвали. На тротуаре и правда стоял старичок. Одной рукой он опирался на клюку, а второй держал под руку старушку, с которой они, видимо, вышли прогуляться перед сном.

– Чего вам, дедушка? – Серьёзно спросил я, будучи полностью уверенным в том, что как только тот узнает, чем я тут занимаюсь, то тут же извинится передо мной за пустую болтовню и поспешит увести отсюда прочь свою старушку.

– Ты чегой-то там делаешь!? – Вот он – момент истины. Я гордо утёр нос грязной рукой, как мужественный копатель или даже отважный шахтёр, сурово посмотрел на деда и как можно твёрже произнёс:

– Я клад копаю. Его сюда мой отец спрятал.

Но старик, к моему удивлению, почему-то не ушёл... Не заторопился со своей бабулечкой вдаль, не отвернулся и даже не покраснел...

– Ну спрятал и спрятал, – отозвался дед, – это ж твоего отца клад, а не твой. Да и к тому же будешь здесь копать – корни у яблоньки повредишь, она и завянет. – Внезапно задумавшись об этом, я посмотрел на большое дерево, кажется, даже тяжело выдыхающее природе в такт на лёгком вечернем ветру. – А как наш парк-то без яблоньки?

От неимения слов я резко, как разъярённый ёж, фыркнул и снова посмотрел на деда.

– Пусть вянет. – Бросил я небрежно. – Мало яблонь на свете, что ли, растёт? Их и людей пересчитать – так на всех с лихвой хватит. У нас в парке яблонь – уже сколько... Одной больше, одной меньше – не убудет. – Не желая больше мешкать, я повернулся обратно. Ямка, которую я к тому моменту раскопал, теперь казалась ничтожно мала. Такой бы не хватило, чтобы просунуть туда голову – чего уж говорить обо всём мне или о целом ящике.

«Ну ничего... – решил я тогда. – Терпение и труд...»

– А ну пошёл прочь! – хрипло крикнул тогда мне дед. – Кыш отсюда, паразит!

Мне не хотелось слушать старого зануду, и я даже копнул почву вместе с травой ещё пару раз, прежде чем по звуку приближающегося бурчания понял, что он уверенно идёт на меня. Тут уж силы были неравны: маленький я с совком и целый дед с длинной клюкой! Поняв, что единственный шанс на спасение – это отступить, я живо бросился прочь, даже не оборачиваясь на вопящего мне в след старика. «Тоже мне, охранничек природы нашёлся – завтра докопаю!»

Предприимчиво добежав прежде до песочницы, я тут же зарыл поглубже (чтобы завтра до меня его никто не нашёл) своё орудие труда и поскорее помчался домой – к тому времени меня уже мучали и холод, и голод. К тому же я не хотел заставлять волноваться маму.

Конечно, от отца мне в тот день всё же знатно досталось – поздно вернулся, да ещё и весь чумазый с головы до ног... Однако худшим воспоминанием того дня для меня стала наступившая следом за моим поздним ужином ночь. Разумеется, тогда мне совсем не спалось. Клад хотелось получить безумно – сначала я даже думал сбежать снова, чтобы продолжить раскопки в ночи, да риск был велик. Снова получить ремнём не очень-то хотелось... Но потом я почему-то задумался об этой проклятой яблоне. «А если и правда завянет? А если я её убью? Где тогда будут кататься маленькие детки? Вокруг чего будут гулять вёснами дедушки и бабушки? А что упрячет людей от солнца в летний зной? В конце концов, под чем тогда будет спрятан клад, который я вовсе не собирался забирать себе?..»

И так мне стало совестно, так стыдно перед большой и доброй яблоней, что я снова заплакал. Неслышно снаружи, но громко где-то там, в душе, где слышать себя мог только я и яблоня, которая махала мне в ночи лёгкой ветвью. «Не печалься, Гришенька, – говорила. – Не плачь, мой родной...» И больше я не плакал.

Наутро, крепко позавтракав и дав маме обещание больше не сбегать, я поспешил к песочнице. Десятью пальцами впился в песок, разрыл его и вытащил свой совочек. И побежал к красивой яблоне. Нашёл свою ямку, снова, как вчера, упал на колени и начал что было мочи её закапывать.

– Ты только не злись на меня, яблонька, – приговаривал, – ты расти дальше, как росла. Я тебя больше ни за что не потревожу, честно-честно, ты только расти... – Закопал и побежал обратно.

Отдал я в тот день совок Димке, плюнул на клад и к яблоне больше не приближался. Гулял, как и прежде, по парку, веселился с друзьями, а на яблоню ту даже не смотрел – стыдился. Ведь чуть не сгубил зелёную, а после того перед ней ещё и пятно образовалось – трава перекопанная пожухла да так до самой осени и не выросла.

«Как след от раны...» – всё крутил в мыслях я, а на дворе уж и первое сентября было. Товарищу в первый класс шагать, а он всё думает и думает о глупом дереве!

«Нет, не глупом, вовсе не глупом, а вполне себе хорошем. Вот поспит оно зимушку, на следующий год ещё пышнее будет...» – размышлял я и всё смотрел в окно класса на большой парк...

– Соловьёв! Ты чего, ворон всех в небе сосчитать решил? Смотри сам не закаркай! – Вдруг, как раскат грома, раздался в тиши класса голос учителя. Класс в секунду наполнился хохотом, а я с непривычки перепугался, обиделся, возмутиться хотел, да не вышло. От досады вскочил с места и побежал вон из класса.

Долго бежал и остановился только у самой своей яблони... Чуть слезу не пустил, но сдержался. «Настоящие мужчины не плачут». Сел на качели, толкнулся ногой и подумал: «И это пройдёт, надо только переждать...»

– Вот это... Вот это ты даёшь...! Неужто спортсмен!? – Это был мальчик из нашего класса. Сорвался, видимо, за мной. Запыхался весь, но нагнал. Тёмка Баранов.

*

– Там, под яблоней, мы и сдружились... – Пожал я плечами. – И знаешь, как-то оно сложилось, что жизнь моя так и потекла ручьём под этой яблоней... Совесть там нашёл, друга верного, впервые поцеловался под ней одной осенью... и свадьбу там играли. – Товарищ мой всплеснул руками, рассмеялся от восторга.

– Ну даёшь ты, Григорий Соловьёв, – говорит, – ну даёшь! Вся жизнь под одной яблоней...!

Говорили мы тогда с ним о жизни, о судьбе, о правде – о всяком, в общем. И не было в этом для меня какого-то особенного смысла, пока на следующий вечер не пришёл ко мне мой сынишка Макар, не уселся ко мне на колени, сделал большие-большие детские глаза и так вкрадчиво-вкрадчиво не спросил:

– Папа, а что, ты другу говорил, зарыто под яблоней?