№8.2026. Алексей Лисняк. Перспектива командовать возрождением

Стена

Несмотря на недобор студентов в далёком двухтысячном году, Пашу Бруданина всё-таки выгнали из педагогического института. С первого курса. В сентябре. Сразу. Пришлось воротиться в родные свои Выселки.

Дома Пашу расспрашивали, почему с ним так, и Паша честно отвечал: «Там все дураки, поэтому». Односельчане, конечно, кивали, а за глаза шептались, что Пашка сам дурак малахольный, весь в отца, Царство Небесное, такой же был – поэтому.

В Выселках проживало четыре сотни добрых земляков, тесновато молодому, но Паша уезжать «за счастьем» больше не стал, а быстренько нашёл себе счастье по соседству и на этом счастье женился. Супругу его, красавицу Елену, бывшую одноклассницу, тоже попросили из института в том же сентябре, правда из сельскохозяйственного, но тоже по объяснимой причине: «Они там вообще все идиоты». Вот и встретились два одиночества, как в той песне. Поселили молодожёнов в доме покойной бабки, и Паше предстояло как-то «кормить семью».

Эпоха колхозов в ту пору уже прошла, и в деревне вовсю суетился приезжий, как говорится, фермер Магомед Магомедов, у которого своё стадо баранов. Вот Паша и сунулся к нему наниматься.

Магомед обрадовался, даже заулыбался:

– Ай, дорогой! Приходи с утра бараны пасти.

А Павел надулся:

– Какие ещё бараны! Я человек с высшим, хоть и неоконченным, мне б каким-нибудь заместителем, так и быть.

Магомед Магомедов в ответ вскинул обе руки и рявкнул на своём горском. Паша горского не знал, но сын Магомедова – Магомед-младший – объяснил, что отец, мол, «свой бараны станет пасти сам, а глупый чужой бараны ему вовсе не надо».

Грустный Павел вернулся домой и рассказал жене, что Магомедов такой же точно упырь, как и декан в институте. Жена отнеслась с пониманием.

А питаться молодой семье всё-таки хотелось.

Надо сказать, что деревня Выселки – место вполне симпатичное: две улицы расползлись по разным берегам узкого пруда, дома отражаются в водоёме вместе со своими палисадниками и рябинами, под домами на воде мостки, а за огородами, позади домов, куда ни глянь, тянутся живописные луга, где водит своих баранов известный Магомед Магомедов. За лугами стоят леса с косулями, кабанами и опятами. Вот такая красотища.

В ту пору до Выселок ещё не дотянулись ни газ, ни асфальт – тишина стояла, как в раю. Торчали за селом развалины фермы, а в центре поселения на лужайке паслась коза. Возле козы, напротив сельсовета, покосилась чудом уцелевшая церковная бревенчатая стена. В народе эту стену звали падающей. А кое-кто – «пизанской».

Как-то вечером Паша бродил по селу, и ноги сами вынесли его на ту самую лужайку. Знакомая старуха уже отвязала свою козу и потащила её домой. Животное плелось без всякой охоты. Бывший студент проводил их взглядом и мудро, как ему показалось, воздохнул глубокое:

– Эх, вот и мы такие же…

Затем по сухому бурьяну он задумчиво обошёл падающую церковную стену раз, а потом другой. Он смотрел сквозь землю и грезил о высоком, о тех, пожалуй, сферах, где справедливость, где тупые деканы сами пасут баранов, где у каждого есть на столе свой окорочок… И вдруг под самой стеной он увидал кованый квадратный длинный самый настоящий исторический… гвоздь! Подобрал:

– Однако!

Гвоздь увесистый, граммов пятьдесят. Или даже сто. Павел Бруданин ткнул гвоздём трухлявое бревно, гвоздь на четверть углубился, а когда Паша его вытащил, осталась ровная квадратная дырка, «как от штыка». Он поскрёб находку ключом, под ржавчиной засветился белый металл. Белый. Металл…

– Ого! – Павла вдруг осенило: поповские сокровища, которые при раскулачке-конфискации так и не отыскали, которые до сих пор снятся всем деревенским пацанам-подросткам, они ведь… переплавлены! Хорошо, что никто этого раньше не понял!

– Хо-хо! Ловко! Наковал поп десяток таких вот серебряных гвоздей, забил в стену и – привет, попробуй догадайся!

Дома Паша с аппетитом попитался жареной картошкой. Отодвинул сковородку, смахнул крошки, таинственно выложил на стол свою находку и позвал красивую жену: «Глянь-ка».

– Ух ты! Гвоздь! – взвизгнула супруга, потянулась к предмету, но Паша хлопнул её по руке и прибрал гвоздь в карман:

– Поеду завтра в район, покажу кое-кому. Ведь если его продать… Может, он даже вовсе и не серебряный, а… из платины…

Ночь прошла мирно.

Первый автобус из деревни уходил до зари. Паша доехал до центральной районной площади, за которой рынок. За рынком красовался весёлым куличом пузатый храм. Когда Павел со своим гвоздём поднялся в церковную лавку, служба ещё не начиналась. Собирался-здоровался народ, расставлял кругом свечечки. Павел Бруданин со свечкой встал у алтаря и, когда священник пробегал мимо, схватил его за рукав:

– Смотрите, что у меня! По вашей части, церковный!

Батюшка повертел гвоздь, оглядел, взвесил на ладони:

– Граммов сто, настоящий амбарный!

– Говорю же, церковный, – возразил Паша, – серебряный. Это от нашей бывшей церкви, с Выселок. Её мой прадед когда-то строил, – неожиданно соврал Бруданин. – Жаль только, что от храма почти ничего не осталось, сломали упыри.

– Про храм это вы хорошо. А гвоздь-то зачем принесли?

– Продать, серебряный же. Возьмёте?

– А-а, – разочаровался служитель культа, – мне было подумалось, вы хотите храм возродить. А вы гвоздями торгуете?

– Хм, возродить? – удивился Паша. Он почему-то ни разу не подумал про «возродить», а ведь мысль-то какая обещающая – ух!

Перспектива командовать возрождением в минуту окрылила Бруданина, даже про гвоздь забыл, расплылся до ушей:

– А как их обычно возрождают?

– Храмы-то? Да просто. Собираете народ, расчищаете площадку. Денежки миром собираете, закупаете материалы, рабочих тоже, регистрируетесь в органах, то-сё. Приезжать стану, молиться-подбадривать, что-то подскажу. А как восстановите, пригласим архиерея, освятим. Он батюшку вам назначит – и заживёте.

– А зарплата?

– Какая зарплата?

– Моя, руководительская. Где её в таких случаях выдают?

– Наверное, по месту работы? – улыбнулся поп. – Вы где работаете?

Розовое с Паши тут же слетело, он всё осознал, он посерьёзнел, даже разозлился:

– Та-ак, – протянул он, оглядел хитрого батюшку: «А поп-то, оказывается, тоже, как наш Магомед, на чужом горбу хочет. Ну-ну».

– Значит, гвоздь покупать не будете?

– Нет.

– Ладно, – нахмурился Паша, развернулся уходить и буркнул: – Мы поглядим. Мы ещё посмотрим.

Он сбежал с паперти и зашагал через рынок. Денёк занимался прямо тебе летний. Овощные ряды благоухали. Капуста, лук, морковка, арбузы-дыни, виноград... Из мясного ряда тянуло копчёным салом, а из распахнутого фургона – горячим хлебом. А с крайнего прилавка на Пашу смотрела весёлая коричневая свиная голова, почему-то в узбекской тюбетейке. Павел шагал скорее, а кругом бабки торговали себе вениками, семечками и рукавицами, зазывали.

У выхода, возле цыган, трясся и отдавал почти даром ведро ржавых гнутых гвоздей небритый мужик. Паша остановился:

– Почём?

– Угадай.

– Пол-литра?

– Забирай за чекушку.

– Не, мне ведро не надо.

– Тогда возьми горсть. В карман насыплю.

– Спасибо, в кармане у меня уже есть, только настоящий, – Паша выхватил своё церковное сокровище, повертел и ткнул мужику шляпкой в нос. – Видал?

– Дурак, что ли? – обиделся мужик.

– Сам дурак! Пить надо меньше!

– Да пошёл ты.

И Павел пошёл. Ведь до обратного автобуса нужно было кое-чем заняться.

Улица Первомайская вытянулась через весь городок. Кроме администрации, военкомата, сбербанка и милиции здесь блестели окнами переделанный из синагоги кинотеатр, ресторан и музей. Из бесплатных заведений в это воскресное утро открылись пока только милиция и музей. Паша выбрал музей.

В прихожей одноэтажного краеведческого заведения, возле голландки посиживал на табуретке лысый старичок-смотритель в жилетке и косоворотке. Он подбрасывал в топку чурбачки. Чурбачки пылали-потрескивали, и в музейной тишине пахло деревней. Разговорились. Старичок, оказалось, не только истопничал, но и служил здесь директором. Он обрадовался посетителю, вызвался проводить Павла Бруданина по единственному музейному залу. Паша вяло разглядывал указ «О присвоении поселению городского статуса», кисло смотрел на фуражку комиссара Кобыликина, плётку атамана Татарского, кобуру партизана Михайлова и башмаки застреленного бандеровцами раввина Злотникова. Старичок вдохновенно показывал Паше позеленевшую немецкую каску и россыпь стреляных гильз, какие у каждого местного пацана хранились в укромных местах за сараями, а также ступу, прялку, серп и лапоть – точно такие же пылились на чердаках у всех высельцев. Затем подошли к витринке, где за стеклом залёг десяток медных монет и несколько очень знакомых квадратных гвоздей. Вот здесь глаза посетителя наконец-то заиграли:

– Однако, вот это работа!

– Да, – подхватил старичок, – и, я вам таки скажу, в нашем местечке до революции кузнецы освоили и развили на весь уезд! Интересуетесь?

– Очень! – экскурсант выхватил из кармана собственный экспонат. – Сколько он может стоить?

– Историческая ценность несомненна, – обрадовался экскурсовод. – Это же свидетельство! У нас таких в чулане три ведра! Со всего района несут, дай бог!

– Да, но у меня-то церковный. Может, даже, – Паша понизил голос, – серебряный.

Старичок посерьёзнел, всмотрелся в Павла пристально, что тот даже смутился, и заговорщицки прошептал:

– Вы таки интересуетесь историей? Так я вам сейчас кое-что покажу, – он проковылял к вахтёрскому столу, извлёк пухлющую папку: – Вот, глядите, здесь копии документов, всё добыто из архива. Прежний директор Хаимович, умнейший человек, всё себе про церкви выписал. Здесь про всё есть, про весь тебе уезд.

– А мой гвоздь?

– Тише, юноша. В стену его забейте на красивом углу, повесьте на него вот эту папочку и будьте навсегда здоровы. Смотрите, покойный старик Хаимович разложил же по алфавиту: вот литера «А». Какие у нас сёла на «А»? Правильно, Афанасьево. Смотрим: «Приход церкви афанасьевской имел триста душ, поп служил Василий Канунников, пахотной земли столько-то десятин, (это не надо), а кружечного сбора – во! – аж 800 рублёв серебром!» Каково? Вы у нас откуда?

– С Выселок.

– Таки с Выселок, литера «В», ага, вот: «Покровский приход… 500 душ крестьян, столько-то десятин пахотной земли… так, вот: тарелочно-кружечного сбора – 700 рублёв! Золотом»! Вы меня понимаете?

– А чего, у вас весь архив, что ли, про попов и про доходы?

– Таки ведь Хаимович выписывал! Он вам за плохо не выписывал. Нравится?

– Да так.

– Заберите эту папочку, я вам скажу, изучайте. И таки думайте, что, когда пришли красные, попы убежали. А доход? Где доход, я вас спрашиваю? Стены сгнили, а серебро-золото не сгнило, его никогда не нашли, оно ждёт. Вы меня понимаете за логику? Или у вас не голова? Я старый человек, как можете видеть. Но, когда вы найдёте себе тот доход, половину мне. Был бы моложе, я бы – ой! Ну, и ладно, мы с вами расписочку, контрактик, паспорт перепишем – и забирайте эти документы, и всё!

Паша расписался. И забрал. Смотритель проводил его до крыльца и, когда Паша убыл, прошептал себе: «Таки ненормальный, – потом почесал затылок и вздохнул: – А вдруг?»

День разгорался на славу. Бабье лето залило городок по самые крыши, и не требовалось теперь пасти баранов, чтоб прокормиться, всё сразу стало хорошо. Времени до обратного автобуса – вагон с прицепом, и Паша просто так прогуливался. Зашёл на автостанцию купил билет, на последние выпил в буфете чаю и скушал рогалик. Потом побрёл в красно-золотой горсад, уселся там на лавочке и взялся листать уездную историю краеведа Хаимовича. Паша Бруданин радовался названиям знакомых сёл. Всюду сообщалось про попов, дьяков, про «доход рублёв» и количество «душ крестьян». Оказывается, даже в деревнях, где теперь в двух-трёх худых избушках доживали последние ветеранши колхозно-голодного быта, когда-то кипела жизнь; служил какой-нибудь зажиточный попище, и дьяк подносил ему кадило… из стольких-то «фунтов чистаго серебра»…

После обеда распогодилось совсем по-летнему и народа в горсаду прибавилось. На озерке заработала лодочная станция, и кое-кто уже прилаживал к бортам вёсла. К деревянной эстрадке подрулил рафик, выгрузил старичков-музыкантов. Они взошли на сцену, открыли свои кофры, и золотые трубы ослепительно заиграли на солнце. Старички долго рассаживались и всё ждали какого-то Яшу, который таки забыл дома барабанную культяпку. Но вот Яшу наконец привели, он стукнул свой барабан культяпкой по пузу и по темечку тарелкой, и завязался Штраус. Самый настоящий. Народ подставлял октябрьскому солнышку лица, платочки и лысины, мелюзга лизала мороженое. Перед эстрадой вальсировала пара старушек с перманентными волосами, и обе они вели. После Штрауса колыхались «Амурские волны» и прочее, которое бывает в хороших местечковых парках по выходным. Когда грянула «Барыня», у эстрады возник самый тот мужик, что, похоже, продал-таки своё ведро гвоздей. Он выступил «в круг», расправил крылья, поднял нос и пошёл вышагивать – грудь колесом. Народ захлопал в такт. Мужик разгонялся, как застоявшийся паровоз, а когда раскочегарился, стал выписывать такие кренделя, что пенсионеры забыли про своё домино, младенец по соседству запрыгал в коляске, а дамы с перманентными головами сунули пальцы в рот и заприсвистывали. Вот уже и оркестр замолчал, а мужик всё плясал и плясал. Однако пора была уходить, скоро автобус, а музыканты вдруг нарядились в одинаковые шляпы, скинули лапсердаки и объявили фрейлехс. Поднялся со стула и до слёз захохотал кларнет, старый Яша так и засучил ногами возле барабана, перманентные дамы взялись за руки. Мужик, что выплясывал «Барыню», постоял-подумал да и сыпанул вприсядку…

Домой вернулся Павел бодрым. Поужинал, посидел немного на крыльце, покумекал. Да, надежды на гвоздь-кормилец не оправдались. И что? В заместители не брали. И что с того? Перед сном Паша снова открыл папку, отыскал о своих Выселках: «За приходом числилось 33 десятины пахотной земли. В ограде храма церковный дом. Служил поп Кармашкин и дьяк Карманников. Доходу у них было…»

– Ого! Это ж сколько, если на наши деньги?..

Красивая жена обиделась и сладко сопела во сне. Паша примостился рядом, закрыл глаза, но ему не засыпалось: никак не подбивался золотой доход попа Кармашкина, которого и кости уже где-то истлели. Пересчитать бы то золото в доллары по нынешнему курсу и понять, можно ли купить «Волгу», хотя бы подержанную…

Проснулся Паша около полудня, выпил чаю и опять уселся за свою папку. История Выселок, где у попа «было доходу», не на шутку беспокоила. А, кроме того, ночью в нём пустила корни мысль про церковное возрождение. С чего начать «кормление семьи»? С поисков заныканных попом доходов? Или пойти руководительским путём? Павел посоветовался с женой и решил, что одно другому не помешает. И вот для разогрева он написал под копирку три одинаковых письма. Там он сообщал, что уникальный деревянный храм в беде, что надо его возродить и что Павел Бруданин – лучший кандидат в руководители процесса, – дайте денег. На конвертах он сделал жирные пометки «Не проходите мимо». После этого взял лопату, мешок и по дороге к «пизанской» стене зашёл на почту, отправил письма президенту, патриарху и губернатору.

…На лужайке у падающей стены грызла сухой бурьян знакомая коза. Возле козы толклась бабка-хозяйка. Паша поздоровался с ними и зашёл за стену, чтоб не видали, ибо «доход любит тишину». Попробовал копать, но лопата всё время тыкалась в битый кирпич, ошмётки проволоки и какой-то хлам. Бруданин не сдавался, налегал и через полчаса обрёл-таки ещё один кованый гвоздь. «Ух ты, точь-в-точь!» Бывший студент успел вчера выяснить у музейного благодетеля, что к серебру и золоту не липнет магнит, а потому имел себе в кармане небольшой мебельный магнитик. Магнит – собака! – к гвоздю лип. Паша сел, выругался, отёр рукавом лоб. Осеннее солнышко грело почти как вчера, редко такие сухие осени случаются. Вскоре к копателю подошла бабка, хозяйка козы:

– Павил, ты никак поповское золото копаишь?

– Ты что, бабушка, червей! Только червей!

– Нет здесь золота. Я девчонкой была, когда попа с дьяком увозили, так староста с милицанером всю церкву перетряхнули, ничего не нашли. Потом церкву сломали, обратно не нашли. Потом немцы с энтими вот, что мины-то ищут, ходили-ходили, не нашли. Нет тут ничего.

– Да я червей, бабушка…

– Ага, червей. Отец твой тоже тут червей рыл, Царство Небесное, не сказывал он?

– Не.

– Я попа-то помню, у него не то что золота, и медь-то по большим только праздникам. Всего добра, что детишек мал мала меньше, матушка занемоглая да коза чахоточней моей. И да – ишо драная ряска да риза на праздник. Бедно жили-то. Не, ну на Пасху-то всем миром нанесём ему яиц и сала, а так не богаче нас жил.

– А чего ж тогда все говорят, что сокровищ, доходов так и не нашли?

– А найди ты, коли нету. Я тебе вот что скажу, – бабушка хитренько улыбнулась, – это всё евреи сочинили. Их когда немец-то пуганул, они давай себе вакуироваться, а золото своё возле этой-то, как её, синагоги-то зарыли, а чтоб там не искали, они и сочинили про попов. Вот ты и подумай, где червей-то копать.

И Павел пообещал подумать.

А бабка покачала головой:

– Бестолóшный, на работу бы тебе, не маленький червей-то копать, вот чего подумай-то, говорю! Эх.

– Скучно, бабушка, сказал бы я тебе, – разозлился Паша. – Иди уже.

Бабка вздохнула и ушла.

А потом…

Потом Павел много копал и много писал. Ему что-то отвечали, но денег не присылали. Павел строчил в прокуратуру, что денег не дают, «проявляют халатность и редчайший храм-памятник из-за них вот-вот разрушится». Приезжали в деревню проверки, комиссии, корреспонденты… Грозили сельсовету, культурный департамент в районе перетрясли, а потом и строительный. Кого-то уволили, кого-то повысили. Много всего было.

Вскоре, чтобы как-то кормить семью и поддерживать важную деятельность мужа, красивая Елена устроилась в школу уборщицей…

Шло время. Дотянулся наконец и до Выселок асфальт, а вскоре и газ. Потом большое областное предприятие выкупило бывшие колхозные поля, и снова в Выселках заворчали подзабытые трактора и загудели комбайны; появились за селом огромная свиноферма и колбасный завод. Народ перестраивал дома, стелил во дворах плитку, обзаводился каким-никаким транспортом. Запечатанное до лучших времён школьное крыло опять расконсервировали, а по соседству открылся новый детсад. Выросла за деревней сотовая вышка и по ночам перемигивается огоньками с небесными звёздами. Ещё немного времени прошло, и прислали в Выселки молодого батюшку, батюшка организовал старушек, и всем миром поставили они новую церквушку на том самом месте, где упала-таки вконец сгнившая стена. Даже какие-то колоколишки раздобыли-повесили. Некоторые смекали, что золотые свои доходы попы теперь маскируют под колокола: поп вот пока молодой, потому и колоколишки маленькие, значит, ещё не скопил. А где если старые попы, там и колокола огромные: вот ты и подумай, если мыслящий, и логика тебе в помощь.

Бабку Машу отпевали недавно, много народу пришло, в церковке не поместились, молились на улице. Был там и председатель со свечкой, и агроном. Со школы много народа пришло, с рыбхоза – и вообще почти вся деревня. Только Павел с женой не явились: сам-то Павел в Бога верит, только вот церковников не переваривает. Да и «как в РПЦ идти, когда они свечками торгуют, а сами на машинах разъезжают?». А жена у него мыслящая, Соловьёва-Скабееву не смотрит, поэтому – тоже. Она же не зомбированный мракобес, и в душе у неё незабудки…

Павел Иванович Бруданин теперь седой. Он накопил наконец на металлоискатель, куда-то с ним уезжает и возвращается с полными карманами гвоздей и стреляных немецких гильз. А ещё он так привык писать, что и по сей день шлёт в газеты статьи про фамильный храм, который во время óно возвёл его прадед, а «халатные власти в сговоре с попами всё дело погубили». И про историю окрестных весей пишет, где служили попы да дьяки, и «доходу у них было чистаго серебра много фунтов, и десятин пахотных земель тож» – папка пригодилась. Статьи и по сей день нет-нет да и появляются в рубрике «Не проходите мимо» то в районной, а то и в областной прессе.

Павел Иванович – уважаемый теперь краевед. Ему как-то даже грамоту прислали, хвалят, зовут постоянно на какие-то краеведческие конференции. Он клянчит у жены на билет и едет.

Парк Калинина

Февральским утром, когда мама собирала Серёжу в школу, она настрого запретила ему возвращаться с хореографии через парк, хотя парком путь и короче. Мама сказала страшным шёпотом, что в парке бабка Зинка Фомичёва видела извращенца, поэтому никак нельзя.

– Какого ещё извращенца? Это кто?

– Подрастёшь – узнаешь. Ты, главное, после танцев иди домой вместе с ребятами и в парк не суйся. И вообще с незнакомыми не разговаривай.

Ага, «в парк не суйся». Серёжа, может, и не сунулся бы, но теперь-то ясно, что идти следует непременно через парк.

Танцевальная студия, куда первоклассника Серёжу записали бесплатно, располагается на Полгоры. Туда Серёжа после школы добирается на трамвае вместе с однокашниками Илюшей и Данилой: в гору-то пешком – дураков нет. А обратно, под горку, можно и пёхом. Тем более зима, тротуар весь в ледовых раскатушках. Скачешь-скачешь и – едешь. То на ногах, а то и на… сидя.

И всё бы хорошо, да вот беда: на полпути, у остановки, возник недавно яркий ларёк «Аппетит», и там Серёжины коллеги по танцам научились покупать сосиски. Заявляли, что после танцев им шибко жрать охота. Но Серёжа-то знает: им и без танцев только бы лопать. С тех пор скачут они – танцоры – до ларька втроём, а после ларька Серёге делается одиноко: у этих в одной руке пропитание, в другой телефон. Поскользнутся на льду, навернутся-поднимутся – и сами того не заметят. Так и плетутся: жуют, падают и в телефоны таращатся. У Серёги телефона нет, ларёчного он не ест, с сосисочными приятелями тошно. Вот однажды, чтоб ускользнуть из компании, он тихонько и нырнул себе через дыру в заборе в заброшенный парк.

Летом здесь он, конечно же, бывал, и весь район тут бывал. Качели-карусели в парке старые, пруд совсем зарос, летний кинотеатр стоит без крыши, некультурно расписан. Пара облезлых лавочек. Народу летом немного, а на зиму и вовсе центральные ворота замыкают. И, когда Серёжа впервые просочился сюда зимой, он очутился… нет, не в заросшем парке, а в настоящем сказочном лесу. Тишина. И запах. И сорока кричит. И деревья в снегу. Жутко. И повсюду здесь чудится тайна. Тропинка ведёт сугробами далеко от главной аллеи, мимо большущей ели, которая летом наглухо прячется от глаз в одичавшей зелени.

И Серёжа сразу признал эту необыкновенную ёлку: в новогодние каникулы он видел сказку, где под самое это огромное дерево по приказу мачехи отец-размазня привёз свою раскрасавицу-дочку Настеньку «Деду Морозу на забаву, голодным волкам на расправу». Выходит, что здесь, под ёлкой, вполне возможно повстречать бедняжку Настю. А заодно и увидеться с Дедом Морозом, если повезёт, конечно. Но, увы, сколько Серёжа ни путешествовал с бальных танцев этой тропой, так ни разу никого и не встретил…

…И вот, наконец, с хореографией покончено, пацаны разбирают в гардеробе свои пуховики. Даня с Илюшей считают карманные. У каждого хватает как раз на огромную сосисищу. У Серёжи нету.

– Серый, пустой? Ну, ты лошара. Гы.

Можно, конечно, прямо сейчас убедить колобков, что он не лошара – как дать в глаз! Только они ведь сразу заноют и пожалуются, и мать снова будет кричать на Серёгу и плакать. А они всё равно не поймут, что мать – уборщица – и бабка – инвалид – денег не дают, потому что «в ларьке продают всякую гадость».

– Слышь, Серый, а к тебе танцорка цепляется: «Выше плечо, выше плечо», а к нам не цепляется. Мы крутые.

– Ну и что.

К «колобкам» она действительно не цепляется. Станут себе бочонки в позицию, она им «и раз и два, и раз и два», они едва поворачиваются, а она: «Молодец, Илюша», «молодец, Данечка», а сама в их сторону и не глядит, там главное ведь, чтоб чеки в срок приносили. А к Серому – да, без конца цепляется: «Ну-ка, выше, чётче, не ленись, ты можешь».

– Лошара, пошли через ларёк! Мы тебе понюхать дадим!

– Не хочу.

– Гы-ы!

До чего же обидно! Обидно, что в глаз нельзя!

На улице лёгкий мороз, февральское небо низкое-низкое. Ползут по проспекту троллейбусы, позвякивают трамваи. Сергей дожидается зелёного, переходит проспект и узенькой тропкой, сквозь заросли, через дыру в заборе ныряет в свой заброшенный старый парк… то есть – в таинственный сказочный зимний лес…

Тишина-а… Сорока вскрикнула… Захлопали чьи-то крылья… Вдалеке, над главной аллеей, усталым скелетом жутко громоздится высокая-превысокая цепная карусель. В тишине отчётливо слышно, как чудовищный скелет этот поскрипывает обвисшими своими цепями, покачиваются на цепях не убранные в зиму сиденья. Ветра нет, а цепи себе болтаются. Кто-то их тревожит. Зачем? А ну, как скелет пошевелится? Нет, в ту сторону лучше не смотреть, а только голова сама туда поворачивается… Снег завалил постаменты парковых фигур. Голая серая женщина без левой руки торчит прямо из сухих камышей на берегу замёрзшего пруда, в правой держит весло. Напротив – фигура рабочего, который грозит ей жилистым кулаком. Говорят, прежде он сжимал в руке молот, только молотка у него давным-давно уже нет, и вместо ноги арматура. Ага, ну вот наконец и ёлка – здравствуйте! Серёжа внимательно исследует окрестности: и под ёлкой смотрит, и вокруг – нет ли Настенькиных следов. Ага, есть! Ура! А сама-то где же? Отошла? Миниатюрные следочки прибежали с тропинки, и на тропинку воротились. Может, это и не она вовсе: ни копыт ведь кругом, ни полозьев. Жаль…

Вот спроси ты, на что ему эта разнесчастная? Он пока и сам не знает на что. И не догадывается. Что-то чувствует, похожее на тоску. Ищет. Не находит. Не отчаивается…

После ёлки тропинка забирает в самую-то глушь. С липы падает снег – там волнуются и скачут синицы. Серёжка шествует, вертит головой, и вот деревья вверху смыкаются, это место надо пройти поскорее, «очень похоже, что здесь волки». И вскоре светлеет, Серёжа выбирается на поляну. До выхода из парка Калинина уже подать рукой. Уже сквозь деревья и голые кленовые заросли пробивается шум проезжей улицы…

Вдруг возле толстого пня Серёжа увидал высокого бородатого старика и вздрогнул. Старик сгрёб с пенька снежную шапку и насыпал семечек. Странный он какой-то. Серёжа подошёл:

– Здравствуйте, а зачем вы так сделали?

– Привет. Белку прикармливаю.

– Какую?

– Натуральную. Вон, на сосне, видишь?

Серёжа задрал голову и углядел пушистый хвост. А потом и ушки с кисточками. Белка рада бы спуститься, да только опасается.

– А чего она не идёт? Боится?

– Меня-то не боится. Это она тебя застеснялась. Ничего, сейчас попривыкнет, спустится.

И правда, белочка коротенькими пробежками, как в бою, спускалась. Пробежит, оглядит двуногих, не съедят ли, покрутит головой. Не съели – ещё пробежит. Вот, наконец, она спрыгнула на пень, близко-близко, схватила семечку и – на сосну. Дед улыбнулся:

– Гляди, какая забавная!

– А вы кто?

– Сторож.

– Это как?

– Не понимаешь? Теперь говорят «охранник». Нанялся вот парк караулить. А ты кто?

– Серёжа, – отрекомендовался парень. – Вам тут не скучно одному?

– Я не один, здесь полно народа. С белкой дружим. С тобой вот познакомились.

– С белкой?

– Да, её Машка зовут.

– Откуда вы знаете?

– Сама сказала.

Серёжа округлил глаза:

– Говорящая, что ли?

– А как же! «Белка песенки поёт и орешки всё грызёт» – слыхал?

– Да. Так это что, та самая?

– Она, она. Она вообще любит поболтать, в вагончик ко мне на чай забегает. Постучится вечерком, тук-тук, впущу, сидим. Подружишься с ней, она и тебе споёт.

Серёжа присмотрелся к сторожу, и в его голове окрепло подозрение: никакой это не охранник, охранника-то кто не знает? А у этого ни пистолета, ни дубинки, ни формы. И совсем не злой. А дед себе продолжает:

– Здесь много всякого народа. Во-он на той берёзе, видишь, клёст? А во-он на дубу-то сова спит.

– Где?

– Да вон, левее смотри, пёстренькая. Её Соня зовут.

– Тоже говорящая?

– Тоже. А вон туда погляди-ка. Под осиной, видишь, морда рыжая? Да вон же, тебя разглядывает. Это лис Васька.

Серёжа увидал. Действительно, парк полон народонаселения! Ещё и снегири! А вот к Машке какие-то незнакомые белки прискакали! Где-то дятел застучал! Никакой это не парк Калинина, пусть не врут, а самый настоящий сказочный лес! И дед этот непростой, не охранник точно, охранников, что ли, Серёжа не видал?

А сторож тем временем сорвал липовых орешков, протянул парню:

– Машка мне такие к чаю носит, попробуй.

Серёжа попробовал:

– Вкусно.

– Да, живности здесь раздольно… Пока что.

Серёжа запрокинул голову в серое небо, высоченная сосна, казалось, упёрлась в него макушкой, можно по сучьям взобраться, потрогать.

Дед протянул Машке семечек на ладони, она – видать, что уже привыкла – взяла ручками и давай себе грызть. Серёжа чуть было не запрыгал от восторга, но удержался, не маленький, нельзя зверушку пугать.

– Послушай, а как ты сюда попал-то, да ещё и один?

– Через дырку. Я с танцевалки иду.

– А почему здесь?

Серёжа затоптался на месте, уставился себе под ноги:

– А вы никому не скажете?

– Никому, честное лесное.

– Там ёлку большую знаете? Я эту ёлку в сказке видел. Сюда должны Настеньку привезти, волкам отдать… и заморозить.

– А, понимаю. Как в сказке, значит. А ты? Спасать, что ли?

– Я просто встретить, чтобы она не боялась. Там ведь карусель. И мужик без ноги. Страшно одной.

– Вот оно что, – охранник в бороду улыбнулся. – Хм, а сам ты? Не боишься, что ли?

– Я, когда там прохожу, отворачиваюсь.

Сторож удивился по-настоящему. Нащупал в кармане сушку:

– Вот, грызи. Это сказочная сушка. Как только съел, сразу ничего не страшно.

У Серёжи загорелись глаза. Он осторожно взял крохотную сушку, поднёс ко рту, подумал, подумал и протянул охраннику:

– Может, лучше Настеньке отдадите, когда встретите? Я ведь и так почти не боюсь.

– Да как же я отдам? – не выдержал и засмеялся дед. – Ты же сам кино смотрел, замужем она давно!

– Да? – паренька как будто стукнуло. – Я не подумал.

Ошарашенный Серёжа загрустил, выпятил губу. Он ведь смотрел кино, он вспомнил. Действительно так. И всё у неё теперь хорошо. Только отчего-то вдруг не радостно.

Охранник сжалился, надо парня поддержать-взбодрить, а самого смех так и душит:

– Смотри, завтра у нас суббота, по субботам не моя смена. Ты завтра учишься? Нет? Ну, и приходи сюда после обеда. И я с внучкой приду, давно обещал её с Машкой познакомить. Вот и с тобой заодно, ты парень-то, смотрю, необыкновенный, общительный. А она у меня как раз тоже Настенька, как та. Только повзрослее тебя, пожалуй…

Да уж. Лес чудесный, звери говорящие и это… Сергей сразу, как только поздоровался со стариком, так и почуял неладное. Он долго не решался задать серьёзный вопрос, очень серьёзный, важнейший. Наконец не выдержал, собрался, строго посмотрел сторожу в глаза:

– А вы на самом деле кто?

– Сторож, говорю же. Дежурю. Весной буржуи парк спилят, ещё один торговый центр тут себе построят… Ох ты! Гм, – дед вдруг осёкся. Покряхтел: – Ну, я всем так говорю, мол, сторож, а на самом деле я… Дед Мороз. Одному тебе, по секрету. Не проболтайся.

У Сергея перехватило дыхание:

– Я так и подумал! Я же вас сразу вычислил!

– В смысле – вычислил?

– Я могу. У меня папа разведчик. Мама говорит, что я весь в отца, про… про… это, про… ницательный. Только я ни разу его не видел. Когда я родился, он срочно убежал на задание. Вызвали.

Охранник помрачнел. Как будто даже сгорбился, ах ты ж! Вздохнул:

– Понятно. У моей Настеньки тоже отец разведчик… Лётчик-космонавт, чтоб его. Тоже на задании. Коллеги, значит…

– А у вас и посох есть?

– Посох-то? И посох есть, – охранник отвернулся и тёр рукавом глаз.

– А где он?

– Кто?

– Ну, посох же!

Сторож промокнул глаз ладонью и закрутил головой:

– Хм, посох, посох, – он вдруг увидал старуху, которая просунулась в заборную дыру, что на выходе из парка: – Посох-то? Посох у меня одна ведьма спёрла. Да. Но ты смотри, про это тоже – никому. Нам ведь и без посоха неплохо. Я знаешь, как без посоха могу? Ух! Ого-го!!! Ого-го!!!

Дедморозово «Ого-го!» спугнуло стайку ворон и разлетелось по парку эхом.

Серёжа одобрительно закивал, мол, знаю, что можете, я же сразу вычислил…

Потихоньку наступал вечер. Белки распрощались, отправились по домам. Силуэты деревьев стали мутнеть. На дубу проснулась сова и любопытно вертела головой. Сквозь густые голые заросли завиднелись огни проезжающих за забором машин. А ноги-то, оказывается, давно замёрзли. Пора домой.

– Дедушка, семечки-то вот белки не доели.

– Ничего, с утра придут, на завтрак слопают.

– А как вас всё-таки зовут?

– Николай Васильевич. Это по документам, сам понимаешь, время такое, без документов нельзя. Между нами, – сторож хитро подмигнул.

 Серёжа подмигнул в ответ. Тайну он, само собой, не выдаст. Никому. Никогда. Даже через сто лет. Даже через тысячу.

…Дома бабушка сидела перед телевизором. Одно занимательное шоу про мужа-алкоголика и жену-наркоманку закончилось. Зато по другой программе уже началось такое же, только получше. Ведущий Борис пытал известного старенького актёра про его любовниц и жён. Актёр всё пыжился поведать стране про кино, про театр, про одного сценариста, который должен ему денег ещё с советских времён; про друзей, про творческие муки, про родных отца и мать воспитавших-вскормивших, но ведущий, о чём актёр не заведи, всё поворачивал на баб. Он не давал артисту уйти в сторону, ведь на нём, на ведущем, как на стержне, держится весь эфир с рекламой, рейтингами и гонорарами; и он, ведущий, всё докапывался, как же артисту наконец-таки удалось жениться и развестись в пятый раз: «Это потрясающе! Потрясающий талант! Потрясающая судьба человека!» И потрясённая бабушка мечтательно вздыхала.

Сергей нашёл в холодильнике макароны, поставил чайник. Посидел на подоконнике, поглядел на далёкие огни железобетонного завода, на вставший в пробке далёкий проспект. Он устал, нагулялся. От впечатлений прожитого дня клевал носом и, когда у бабушки началось «Поле чудес», отправился спать. Стало вдруг холодно. Он закутался в одеяло, прикрыл глаза. Откуда-то с потолка пришёл лис Васька, лизнул в нос, дал себя погладить. Сова на дубу ухнула, и Машка бесстрашно соскочила на пень, повязала расписной платочек и запрыгала. Серёжа всё хотел спросить их, где же всё-таки проживает Николай Васильевич, ведь ему, сыну разведчика, требуется срочно его повидать, много-много порасспросить, много-много рассказать, чем с мамой не поделишься; кое в чём разобраться. А сова вдруг голосом Якубовича провозгласила: «Сектор приз на барабане!»

Мама вошла, потрогала лоб, заволновалась, сказала кому-то, что надо вызвать врача, температура…

Потом сквозь сон Серёжа слышал, как мама ругала бабушку, что та всё сидит и сидит перед телевизором, хоть бы картошку почистила… Врач уколол совсем не больно, потеплело…

Потом мама испуганным голосом рассказывала бабушке, что извращенцев в парке, оказывается, двое. Бабка Зинка Фомичёва сама их нынче видела. Белок, говорит, ловят и жрут. Длинный коротышке предлагает: семечек им давай насыпем, поймаем и на завтрак слопаем, ого-го! А сами бабке Зинке так ничего и не показали, извращенцы недоделанные. То ли бомжи, то ли алкаши… Без очков поди разбери. Как жить… Страшно одной.

Герои его статей

Отец Георгий из села Горянино знаменит на всю округу. Всякий слыхал про отца Георгия. А редактор районной газеты не только лично с ним знаком, но и весьма к нему расположен.

Как-то раз, давно было, этот самый редактор командировал к отцу Георгию на приход студента-журналиста, который отбывал при «районке» практику: люди, мол, в Горянино интересные, особенно бабка Нина, она у них за звонаря. «Познакомься, поговори, напиши». Задание легче лёгкого.

Паренёк добрался в село, отыскал розовый храм, который отражается в пруду. Бабушки его встретили, обрадовались. Повели вдоль могил в сторожку – храм-то на кладбище, поили чаем, что-то наперебой пели ему про свою жизнь, про партизанское детство бабушки Нины, которая сама трёх фрицев – одной гранатой; про церковь, как её ремонтировали. Практикант вертел головой, фотографировал, переворачивал в диктофоне кассеты. Спрашивал: не боятся ли бабушки возвращаться со всенощного через кладбище и не видать ли там – на кладбище – чего-нибудь этакого по ночам? Потом, когда и настоятель на чай подошёл, студент ему пожаловался:

– У ваших старушек, – говорит, – что ни спроси, одно на уме: про голодный колхоз, про храм да про внуков. Всё это много раз было, кому это сейчас интересно? Мне хочется что-нибудь погромче, чтоб заметили, чтобы сразу зачёт.

А отец Георгий:

– И наша бабка Нина, что ли, не годится? Как она фрицев-то! Не говорила?

– Говорила, – вздыхает парень, – да, объясняю же, было это всё, не пойдёт.

А сам смущается, мнётся, мнётся, кряхтит – что-то задумал. Наконец решается:

– А нет ли у вас, как у священника, чего-нибудь из опыта, скажем, мистического? В смысле, про привидений что-нибудь, полтергейст, «икс-файлы», чтоб как в Америке, а?

Отец Георгий чуть не подавился пряником. Закашлялся, а самому смешно:

– Мы же не по этой части! Мы в основном с Богом дружим, Ему же и служим. Про Бога хочешь?

А практикант не хочет:

– Нет, расскажите лучше что-нибудь этакое, как у Гоголя. Помните: «Поднимите мне веки»? Наверняка ведь что-то такое встречалось?

Настоятель тогда прикинул, что, как у Гоголя, всё равно не получится, не тот пошиб, и в сортах нечисти он не разбирается, как Петровна. Но один случай «из практики» решил всё же припомнить, чтоб журналиста таки проняло.

– Ну, что ж, – говорит, – слушай: был у нас старенький пономарь Федя, Царство ему Небесное. Хотя речь не о нём. Вот как-то попросили нас с Фёдором освятить жилище в соседнем селе. Дело нужное, да и не самое, скажу, хлопотное. Управились мы, значит, а когда вышли из дома, хозяин и указывает нам на соседнюю халупку о двух окнах, где одинокая бабушка проживает. Раньше по ночам в том домике случались всякие штуковины, ну вот, говоришь, как у Гоголя. То кошачий мяв зарядится с полуночи, до рассвета спать не даёт, то в полночь подымается такой грохот, будто там, в хате, целый метрострой. Поначалу с рассветом всё прекращалось, а теперь бывает, что и днём слыхать. А в последнее время там, в доме ещё и собаки брешут, и алкаши скандалят. И уже не только по ночам. Странно это всё.

А я ему смеюсь:

– Ну, так ведь собак и кошек кропилом-то не возьмёшь. И алкашей тоже. Это ведь надо к участковому. Да и что тут странного-то, собаки?

А он:

– А то и странно, что собаки-то брешут-брешут, а никаких собак в доме нет. И алкашей тоже. В доме, говорит, одна только хозяйка. Хозяйка в возрасте и на двор редко показывается. Вот так. Похоже, это по вашей части. В смысле того – дом плохой. Покропить бы.

– А, вот оно что, – говорю.

Покропить нам не сложно – крещенской воды с собой предостаточно. И кадило ещё не остыло. Если дело и впрямь по нашей части, то... от чего бы и нет.

Вот входим мы, значит, с Федей в это владение, мужик тот с нами не идёт, заплевался-закрестился и – ни в какую.

Саманная избушка, значит, посреди двора, печная труба сутулая. У кривого порога собачья будка, не жилая, мохом взялась, а над порогом – перевёрнутая подкова «на счастье». Федя постучался и, как в деревне-то привык, сразу и вошёл. Я следом. А там...

Отец Георгий замолчал, поглядел на практиканта: слушает ли? А тот даже ёрзает от нетерпения. Довольный настоятель кивнул и продолжил:

– А там... оно самое! Прямо тут тебе, белым днём! Да. Хозяйке лет эдак семьдесят с виду, бодренькая гражданочка, химзавивка, то-сё, тянет на себя из печного жерла облезлый табурет. Кряхтит, матерится вовсю, старается, вцепилась в табуретную ножку обеими руками. А оттуда кто-то, не видно кто, тащит табуретку обратно в печь, да тянет так – не пересилить! У бабки в зубах раскуренная трубка и зубы жёлтые-жёлтые. Сама от дыма щурится, отплёвывается и знай себе тянет-потянет. А вытянуть-то не может. Который в печке, не сдаётся. Фёдор тут и закашляйся. Хозяйка обернулась, обрадовалась:

– Чего встали, ёкарный малахай, помогайте! Последнюю же табуретку утянут!

Пономарь бросился помогать. Схватил табурет за другую ножку, упёрся в печь коленями. Тянут-потянут, кряхтят... А я-то сперва остолбенел, забыл, что мы с пономарём по-деревенски вломились, даже не поздоровались, совсем вышло некультурно. Но лучше ведь поздно, думаю, дело поправимое:

– Хозяйка, Христос воскресе! – была как раз Светлая. И вот, как я Христа-то помянул, хозяйка вместе с пономарём и табуретом летят от печки кубарем. Трут затылки. «Вот те на, – думаю, – стало быть, и впрямь по нашей части». Тут нам, похоже, кропить не перекропить. Что ж, будем жилище освящать.

Фёдор застилает газетами стол, я клею по стенам крестики, раскладываю на столе утварь. Осматриваемся, ищем глазами иконы. Хозяйка пыхтит своей пиратской трубкой:

– Никак святить станете? Это бесполезно, этот дом совсем плохой. Лет десять тому поп здесь уже побывал. Да только слабовато освятил, халтурил. Энти как докучали, так и докучают. Мяучут, брешут, дерутся. Меня одна божественная шепталка, Петровна ваша, научила, в какую минуту их правильно обматерить. Обложу их – они на время угомонятся. А немного погодя они отдохнут и – опять, надо снова материть. И по ночам душить стали. Ладно, я привыкла. А поп, что он понимает? Их материть пора, а тот, знай, меня костерит, что икон в хате не держу. А на кой мне иконы? Здоровья они, что ли, прибавят? Нет. И пенсию они не повысят. Ну, и за каким? Так-то всё нормально, только домовые вот. Я уж всех старух объехала, которые ворожат, а они, энти, только шибче.

Я, прямо скажу, растерялся. Пока я размышлял, как лучше растолковать старушке, зачем ей нужны иконы, Фёдор вдохнул поглубже и взвился на хозяйку:

– Доматюкалась! Докурилась! Бесы у тебя белым днём уже хороводятся! Сказано в писании: «Род бесовский изгоняется постом и молитвой»! Слышишь? Постом и молитвой! Ты молишься? А? Постишься? Покайся, тундра! Постись, говорю! Причащайся! – и пошёл сыпать бисером, как с трибуны.

Бабушка Фёдора слушала, слушала и зачмокала мундштуком: трубка погасла. Под его выступление она стала выколачивать золу прямо на ладонь, выбила, набила трубку по новой, закурила. Сморщилась от дыма, заморгала, а пономарь знай себе, выступает.

Я его окоротил, и мы принялись за дело. А хозяйка махнула на нас трубкой, обиделась, мол, делайте, что хотите: «Не о чем с вами, тёмными, толковать, коли вы не отличаете домового от беса», и отправилась курить на двор.

Чин освящения, знаешь, совсем не долгий. Добавляем, кхм, то есть при-со-во-купляем к чину ещё и молитву «О доме, стужаемом от злых духóв». И кропим, кропим, кропим. И кадим: знаешь, как ладан пахнет в прокуренной избушке? Нет? Будто даже сам нос разумеет, чтó это – когда «не от мира сего». Поаминили, значит, а пономарь себе и возмущается, что нет в требнике молитвы «Над бабкой, стужаемой от глупости»: «Надо бы там, наверху, этот вопрос поднять». Но что толку возмущаться, чего нет, того нет, и взять негде... А хозяйка нас и не проводила. Схоронилась где-то на дворе... Вот. Как тебе такая мистика?

Журналист прямо сияет:

– Вот это круто! «Полтергейсты тащат мебель в параллельные миры! Есть свидетели!» – это ведь уже готовый заголовок, даже звучит, как сенсация! Не зря приехал!

А настоятель и рад разговориться:

– Погоди ты, ещё не всё, ещё будет главное. Как Гоголь, я тебе, конечно, не смогу, увы. У меня, знающие говорят, получается только под Гарина-Михайловского. Хе-хе-хе! Это когда если распроповедуюсь. Ты пишешь? Диктофон-то? Вот слушай дальше: много лет спустя меня и пономаря вновь занесло в то крупное село. На дворе благоухала цветеньем Радоница. Нас попросили побывать на тамошнем погосте, походить по могилкам, литии попеть-помянуть. Кладбѝще в прозрачной тени древних распускающихся берёз опрятно прибрано. Мы совершаем каждения, поём «Христос воскресе». Благообразные старушки из местных подпевают, ходят следом. На кладбищенском отшибе набредаем на свежую, не поросшую травой могилку. По весне холмик подтаял и жердь, которую почему-то вместо креста воткнули сродники покойничка, накренилась. Фёдор вошёл в оградку, выровнял жердь, присмотрелся к привинченной фотографии, так и остолбенел. Подозвал меня. С фотографии на нас бодро глядела и попыхивала своей трубкой наша старая знакомица. Табличка с двумя датами – рождения и недавней кончины – представляла свою могильную обитательницу так: Революция Карповна Сидорова. Пропели на могилке пасхальный тропарь. Я было завёл ектенью, да вот произнести: «Помяни, Господи, Революцию...» язык не повернулся. Провозгласили просто, как «зде лежащую рабу Божию, ...аще крещёная». Сопровождавшие нас местные бабушки рассказывали, что когда «энти» утащили-таки в печь последнюю табуретку Революции Карповны, она наловчилась ужинать стоя. Потом проникла, что лёжа на кровати трапезничать удобнее, так и питалась под мяв, лай и грохот. А позже и вовсе перестала вставать. Так, только разве чтоб трубку набить. Уговаривали было причаститься – она ни в какую. Зачем, мол, если через это всё равно былой юности не вернуть и даже пенсию не повысить. А уж после, когда это, тово... и Псалтырь почитать родичи не допустили. Ну, а дом её сразу продали. А теперь вот тебе самое-самое главное-то, слушай, сенсация-то, – отец Георгий задрал палец к потолку, уставился корреспонденту в глаза и проговорил, чеканя каждое слово: – При новых хозяевах там ни лая, ни шума. А почему? А вот: подкову они в первую очередь с крыльца долой, образок туда приладили. Смекаешь? Домик стоит вычищен, поправлен... М-м? Прихожане ведь наши, причащаются! Не в доме дело-то было! Хе-хе-хе! Причащаются, говорю! Вот ты что себе пойми! Во как! И газ провели.

Настоятель бодро поглядел на парня, ожидая его благоговейной реакции, но журналист уже выключил диктофон, сказал, что про «причащаются» не потребуется, это уже пошла религиозная пропаганда, не этично. Зато ему прямо мерещится, как его сенсационный материал про необъяснимое набирает рейтинги, как под это дело целую рубрику выделяют: «Это же настоящие икс-файлы, мистика, полтергейст, необъяснимое рядом!»

Отец Георгий пока проповедовал, сам вдохновился, погрузился в те события. Он ожидал, что, когда выйдет на главное, на «причащаются, нечисть рассеялась», это и станет сенсацией, но понял, что промахнулся: «Религиозная пропаганда, тьфу! Необъяснимое! Полчаса объяснял-объяснял, а он – необъяснимое!»

Батюшка спросил, записался ли его рассказ, попрощался, передал редактору привет и убыл. Бабушки уж практиканта сами проводили.

Прошло много лет. Домов освятил отец Георгий видимо-невидимо. Много народу окрестил, многих отпел. Свои дети повыросли. Поначалу не забывал молодого студента-журналиста, поминал на службах, а потом и позабыл. И вот однажды на какой-то унылой областной конференции повстречался с ним, не сразу признал, долго-долго вглядывался. А когда признал, так обрадовался, так обрадовался! Поздоровались, разговорились, вспомнили про горянинскую практику, про «необъяснимую мистику», поулыбались. Батюшка спросил, какова же была судьба его давнего репортажа о поездке в Горянинский приход? А практикант теперь-то уже и не практикант, а известный лысый журналист, он тоже рад повидаться, сообщил, что редактор районки тот материал не принял, разозлился и отчихвостил. Нет, мол, здесь никакой сенсации. Шумел на всю редакцию:

– Какие тут тебе ещё икс-файлы! «Как в Америке»? Совсем дурак? Про чертей мы ещё не печатали! Нашёл героев репортажа! Главное, бабка Нина со своими партизанскими подвигами ему не годится, а барабашки годятся! Та фрицев била, страну поднимала, на старости колокола освоила – это так, ерунда, мелочи. Зато эти табуретку в печь тянут – вот, поглядите, событие! Срочно на передовицу! Герои заголовка, звёзды! Пусть, – шумел, – они там в своих Штатах про нечисть пишут, а мы крещёные, нам надо о хорошем! Напиши вон, как в Солотино люди собрались и остановку покрасили. Или вон съезди-расспроси, как народу работается в Быканово при новом директоре, говорят, мужик хваткий, дело знает, асфальт постелил, газ тянет: во материал!

– Ну, а ты что? Съездил? – сощурился на журналиста батюшка.

– Зачем? Это же тоска, совок, прошлый век. Я больше по сенсациям. Мне тем же вечером повезло – шавки покусали важного зама, как раз на порожках райадминистрации, штаны в клочья, скорая, милиция, мигалки, как в Америке! Я тогда о-очень громкий репортаж дал, мимо района, прямо в головной офис отправил, не читали? Как же, «Псы-монстры: заказное покушение или кара судьбы?». Мне сразу зачёт поставили и в область пригласили внештатным. А редактор ваш скоро тридцать лет как сидит в районке, так до пенсии и досидит. Не та хватка. Прошлый век. Не понимает.