№3.2026. Нина Тур. Модная кража

1

К соседке с первого этажа, чья квартира находится напротив моей, я последнее время заходила из простой учтивости. Ну, согласитесь, нельзя быть подругами, имея разницу в возрасте сорок лет! А Вере Васильевне – уже семьдесят пять.

Познакомились мы с ней десять лет назад, когда я с мужем и маленькой дочерью переехала из коммуналки в отдельную квартиру. Дочь была еще слишком мала, чтобы отдавать ее в детский сад, и Веру Васильевну, что называется, «бог послал»: она была еще не старой, бодрой и изнывала без дела и без семьи, незадолго перед нашим переездом похоронив мужа и только раз в году видя сына, приезжавшего в отпуск из Москвы. К тому же Вера Васильевна была по профессии педагогом и даже нашим с мужем собратом по специальности: тоже окончила в свое время филологический факультет, только она – в пединституте, а мы с мужем – в университете. И проработала она всю жизнь в детском саду, сначала воспитателем, и даже первое время в той группе, которую посещал ее сын, затем, когда в детских садах придумали новую должность – педагогом.

А мы с мужем – редакторы, он – в журнале, я – в издательстве.

В тот первый год Вера Васильевна очень нам помогла. Дочь до сих пор относится к ней с большой теплотой, как и к первой своей учительнице. Да они и похожи в чем-то: строгие в одежде и манерах, а глаза – добрые, даже с лукавинкой. Никогда, как ее сверстницы-старушки, не сидит она на скамейке перед подъездом, обсуждая прохожих, бесконечно жалуясь на жизнь. Нет! Даже когда осенью в квартиру над ней въехали новые жильцы и вскоре, чуть не через месяц, умудрились Веру Васильевну затопить, она, не обращаясь за помощью ни в ЖЭУ, ни в милицию, сумела так с ними поговорить, что они, первоначально настроенные на скандал («Пусть идет хоть в суд – ничего не докажет: коммуникации старые, их просто от ветхости прорвало!»), затем добровольно побелили в обеих ее комнатах потолки, наклеили новые обои, и на этом дело закончилось.

Она и постарела-то совсем немного за эти годы: прибавилось седых волос, но прическа все такая же аккуратная. И ходит пока еще бодро, сама посмеиваясь над собой:

– Сзади – пионер, спереди – пенсионер!

И вдруг – это неожиданное, ужасное.

Несколько дней к ней не заходила: все некогда. Но на работе выдалась свободная минутка – дай, думаю, ей позвоню, как она там. Никто трубку не берет. Странно. В обеденный перерыв еще позвонила – не отвечает. Даже, помню, волнение какое-то почувствовала. Но потом столько дел навалилось – забыла о ней.

А вечером вышла из дверей издательства – и прелестный весенний вечер окутал теплотой и покоем. По времени – поздно, а светло еще как днем. Решила хоть одну остановку пешком пройти, прогуляться. Потом, возле дома, зашла в магазин. И, только проходя под ее окнами, вспомнила о соседке. Нужно бы зайти узнать, почему телефон не отвечал. В окнах света нет. Это понятно: она бережлива, а зачем зажигать, если и так еще не темно? Позвонила в дверь – молчок. Неужели где-то до сих пор гуляет? Хотя почему бы и нет – погода прекрасная.

Дома поужинали, проверила дочкины уроки, отпустила ее ненадолго с подружкой погулять.

Дочь вернулась через час. Спросила ее, не горит ли у Веры Васильевны свет.

– Нет.

– А ты смотрела?

– Могу еще раз посмотреть.

Вышла, посмотрела:

– Нет!

Помню, мне стало тревожно. Не заболела ли? Но тогда обязательно бы позвонила, сообщила, мы – так уж получилось – у нее теперь самые близкие люди. Вышла и спросила старушек на лавочке, не выходила ли сегодня Вера Васильевна?

– Нет, не выходила.

Уж они-то всех замечают! А в окнах у нее по-прежнему темно. И на улице темно уже, пора бы зажигать.

– Сережа! Катя! Что делать будем?

– Мама, вызови милицию для успокоения души, а то ведь не уснешь!

Приехала милиция, молодой симпатичный лейтенант показал свое удостоверение:

– Гаврилов. Давно вы ее потеряли?

– Сегодня – весь день ее нет. А вчера… Когда я ей звонила, вчера или позавчера? Не помню… Мы с ней говорили, она ни на что не жаловалась.

– Будем дверь вскрывать. Зовите еще соседей.

Позвали из средней квартиры на нашей площадке.

– Так ведь у вас с ней стена общая. Никаких звуков подозрительных не слыхали?

– Мы целый день на работе. Оба работаем. А вечером – не слышали ничего.

Лейтенант позвонил нашему участковому:

– Подойди.

И назвал адрес.

– А можно не ломая двери? Как она потом ее чинить будет?

Катя свои услуги предложила:

– Может, через форточку?

Лейтенант посмотрел на нее:

– Пригласи лучше какого-нибудь знакомого мальчишку.

– Да, в соседнем подъезде мой одноклассник живет. И он худенький.

Сбегали за одноклассником.

Он с готовностью полез выполнять просьбу, но тут же отрапортовал, стоя на карнизе:

– Форточка заперта изнутри.

Его подсадили к следующему окну, потом к третьему – все заперто.

– Придется вскрывать. Соседи, ломик одолжите.

На звук вскрываемой двери никто не вышел, и мне стало страшно. Что же с Верой Васильевной? В прихожей – никого, в комнатах – пусто. Мы прошли на кухню. За кухонным столом сидела Вера Васильевна, как-то странно прислонившись к стене. На столе перед ней стояла… пустая бутылка из-под водки, лежал хлеб и еще что-то из еды. Я была несказанно удивлена: так это было на нее не похоже.

Лейтенант потрогал ее за плечо.

– Она мертва.

Мое удивление сменилось ужасом:

– Мертва? Да она еще вчера или позавчера ни на что не жаловалась… Я с ней говорила по телефону…

– Столько водки засосать! Тут и здоровенного мужика бы не откачали!

Я не могла поверить своим глазам. Мы с мужем пытались сказать, что она никогда не пила, но милиционеры нам не верили, соседи тактично молчали – дескать, сами видите.

– Вы не представляете, сколько одиноких старух пьют, и никто до поры до времени не знает. Они умеют скрывать свой порок, – у молодого лейтенанта был вид «инженера человеческих душ». – Составляем протокол. Подпишетесь потом.

– Может, скорую вызвать? – робко предложила я.

– Скорая на трупы не выезжает! – отрезал лейтенант.

Они сейчас напишут ужасный протокол: «Умерла в состоянии острой алкогольной интоксикации». Какой позор! И я должна буду это подписывать? Ни за что!

– Может, кто-то ее угощал?

Неожиданно лейтенант согласился:

– Давайте проверим квартиру. С первого взгляда все в порядке, но оглядите поподробнее.

Мы прошли в первую, большую, комнату. Диван, два кресла, старый полированный сервант с посудой, телевизор, большой фикус в углу, стол по-старомодному посередине. В спальне – застеленная кровать, шифоньер, стеллаж с книгами, тумбочка с настольной лампой, на ней очки, какой-то детектив в яркой обложке, с закладкой. Никаких лекарств, кроме йода. Все как обычно.

– Она ничего не принимала?

– Принимала от давления что-то простое, типа «Дибазола», «Папазола»… Но хранила, кажется, на кухне в ящике стола, чтобы сразу запить. Она была очень аккуратной.

Лейтенант промолчал. Участковый хмыкнул недоверчиво, явно в угоду лейтенанту.

– К ней приходили из поликлиники в течение месяца?

Я кивнула.

– Тогда завтра вызовите врача составить акт о смерти. Приготовьте ее паспорт, полис, карточку из поликлиники, если найдете, конечно. И надо родственникам сообщить. Знаете кого-нибудь?

– Сын в Москве. И внук. Но телефон – не знаю. Разрешите поискать?

Я огляделась беспомощно. Где все это может быть?

– Поищите в серванте, в выдвижных ящиках…

Да, правильно! В первом же ящике отыскался паспорт, пенсионная книжка, медицинский полис, какие-то квитанции. Но записной книжки с адресами не было. Лейтенант опять подсказал:

– Где у нее телефон? Поищите возле него.

Телефон у Веры Васильевны был в прихожей, туда и прошли. Точно! На маленькой тумбочке возле него лежала адресно-телефонная книжка. Я перелистала несколько страниц. Вот и московский телефон сына.

– А можно прямо сейчас позвонить?

– Нужно!

– Прямо отсюда? (Кто платить будет?)

– Да звоните же!

Я набрала номер. Только после седьмого сигнала услышала недовольный мужской голос:

– Да!

– А сына Веры Васильевны можно услышать? Это из Уфы звонят.

– Он за границей, в отпуске.

– Подождите, – испугалась я, – не кладите трубку!

Лейтенант перехватил:

– С вами говорит старший лейтенант Гаврилов. Мы в ее квартире. Она обнаружена мертвой. Дверь пришлось взломать.

На том конце провода что-то говорили, а потом лейтенант заявил:

– По-моему, он тоже пьян. Впрочем, он меня понял.

– Приедет?

– Должен. А квартиру мы пока опечатаем.

– А ее? Оставим?

– А вы хотите к себе забрать?

Они составили протокол. Никаких следов насилия. Ограбления нет. Старуха умерла от огромного количества выпитой водки.

Мы пошли к себе. Муж удрученно молчал, как будто его обманули. Я его понимала. Я тоже чувствовала себя обманутой.

2

Я немного опоздала на службу после почти бессонной ночи. Возле двери моего кабинета уже сидел наш местный Честертон. Он поднялся с недовольным видом:

– Жду вас.

Неожиданно я почувствовала к нему неприязнь. Пишут, сочиняют невесть что, а вот разгадать самый простой случай вроде вчерашнего – пожалуй, не под силу?

– Извините, у нас в подъезде вчера ночью – неожиданная смерть.

Он заинтересовался. Я рассказала ему вкратце, и он обратил внимание на ту же несообразность. Приличная интеллигентная женщина, а умирает с таким диагнозом. Как завзятый алкоголик!

– Я не могу смириться с таким позором для нее, ведь смерть – еще не конец. Остается память о человеке. Она честно прожила свою жизнь, воспитала и дала хорошее образование сыну. Что он должен думать? Что его мать была тайной алкоголичкой? Неужели такое возможно? Я поверю, быть может, но когда получу доказательства.

– А какие доказательства? – спросил он.

– «Преступник – творец, сыщик – критик», – процитировала я.

– А вы все-таки считаете, что был и преступник?

– Я пока ничего не считаю. Я просто не могу поверить. Я к ней заходила и неожиданно, и поздно вечером. Я бы заметила, что она пьет. Женщина быстро опускается, а она была такой же аккуратной, как и десять лет назад, даже педантичной. И в квартире у нее порядок…

– Ничего не пропало?

– Да вроде нет…

И сама задумалась. Я ведь смотрела вчера, думая о другом: где искать документы, записную книжку. А так – квартиру оглядела мельком, больше полагаясь на милицию – они люди опытные, профессионалы. В серванте беспорядка я не заметила… В спальне? На кухне? Я мысленно обозрела ее квартиру. Вроде нет… Но ведь я все смотрела как бы по низу, перед собой.

– Вы заинтересовались? Ведь это же ваш хлеб, Вы пишете детективы. Должен приехать ее внук. Мы еще сможем к ней попасть. Придете?

И я назвала адрес. Он обещал. И не обманул! В четыре часа раздался звонок:

– Лиля Ильинична?

– Да! Черкавин? Я узнала ваш голос.

Оказалось, что он уже ждет у выхода. Я быстро спустилась.

– Вы свободны?

– Да, пойдемте прямо сейчас.

До моего дома три остановки, можно и пешком пройтись. Он согласился.

– Черкавин… А свою собственную фамилию Вы не пытались разгадать?

– Да это легко. Достаточно правильно поставить ударение: на первый слог.

– И …

– Ц чередуется с Ч. Цудо – чудо. Галиция – Галичина. Церквин. Церковин. «О» поменялось на «а». Вспомните бояр Сабакиных.

Я, признаться, была покорена. Хорошее начало!

В нашем подъезде у двери Веры Васильевны какой-то неопрятный парень возился с ее замком. Слесаря, что ли, из домоуправления прислали?

– Здравствуйте! Я соседка Веры Васильевны из шестнадцатой квартиры.

– А я – ее внук. Прилетел первым рейсом.

– О, так это я с вами вчера по телефону разговаривала. Чините?

– А то как же, ведь разворуют все.

– А на ваш взгляд – ничего не пропало?

– Больно я знаю. Я тут десять лет не был.

– А я – всего два-три дня.

– Значит, вы лучше должны определить.

– А вы позволите взглянуть?

– Валяйте.

Мы с Черкавиным переглянулись, но обрадовались даже такому приглашению. Мой детектив почему-то сразу пошел на кухню.

– Где ее нашли?

Я указала на стул возле кухонного стола. Бутылка все еще занимала свое место.

– А вот ее бы нам надо прибрать и отправить на экспертизу.

– Вы подозреваете отравление?

– Да просто нужны отпечатки пальцев.

Я согласилась. Он просунул палец внутрь бутылки, осторожно засунул ее в полиэтиленовый пакет, а потом поставил в мою сумку.

Мы прошли в большую комнату. Он внимательно огляделся.

– Чисто, ничего не скажешь.

– Я вам говорила: она аккуратная женщина.

– Склерозом еще не страдала?

– Я не замечала. Может быть, она записывала себе для памяти.

Зашли в спальню. Здесь мне стало не по себе. На кровати лежало мертвое тело. Я взглянула только мельком и больше не смотрела в ту сторону. Черкавин с видом сыщика рассматривал комнату.

– Обои новые. А что это за гвоздь у нее был? Для чего?

И правда! Как я вчера не заметила. Напротив кровати над стеллажом с книгами в стену был вбит гвоздь, но на нем ничего не висело. Что же у нее здесь было? Я пыталась вспомнить, но не могла: в спальню я к ней, кажется, заходила только раз, когда она приболела и не могла встать. А так – что мне там делать?

– Пригласим внука и спросим.

– Он тут редкий гость.

Впрочем, можно попытаться. Внук вошел, стараясь не глядеть на кровать. Про гвоздь буркнул недовольно, что такими пустяками не занимается. У него – похороны впереди. Хлопот много, а помочь некому. Да и денег нет, даже на дорогу наскреб кое-как. Намек? Я пообещала помочь. Он хмуро посмотрел, промямлил что-то вроде:

– Спасибо. Батя потом отдаст.

– И с похоронами, и с поминками мы поможем.

Он, кажется, изумился:

– Еще и поминки? Это что? Стряпать?

– Мы поможем, я живу в квартире напротив. Закончите с замком – заходите.

Мы с Черкавиным пошли ко мне. Мужа еще не было, а Катю я отправила в магазин.

– Как ваши впечатления?

– О внуке? По-моему, пьющий. Живет до сих пор с родителями? Но они его с собой отдыхать не берут? И правильно делают! А в ее квартире воровать особо нечего. Кто на эту старую мебель польстится? А как она одевалась? Украшения?

– Обручальное кольцо, это все.

– Но квартира в наше время – главное богатство. Ему достанется? У родителей, как я понял, квартира в Москве есть?

– Конечно. Сын Веры Васильевны там давно живет. Он окончил Институт имени Мориса Тореза, насколько я знаю. Переводчик.

– А внук – бездельник?

– Она про него мало говорила. А я его здесь за десять лет ни разу не видела.

Мне стало интересно, что он предпримет для расследования, и я спросила, какой метод он предпочитает: аналогии или дедукции? Как мисс Марпл или как Шерлок Холмс?

Но он только улыбнулся в ответ. Загадочно. Как настоящий сыщик.

Из магазина вернулась Катя. Я представила ее гостю. А Черкавин представился как мой коллега. Ну, пусть будет так. Может, ему для конспирации нужно.

– Можно к вам?

Ба, это внук! Я уж и забыла, что приглашала его полчаса назад, просто из вежливости.

– Да, заходите…

Катя накрывала на стол: стелила скатерть, расставляла приборы. Поставила и ему. Он благодарно посмотрел на нее – не ел, наверное, весь день. Неприятно, должно быть, хозяйничать в доме, где лежит покойник, да и денег у него, как я вспомнила, почти нет. Пришел и Сережа с работы. Я ему шепнула про «коллегу» Черкавина: он-то его прекрасно знает по публикациям в журнале и книгам. Муж не возражал против маленькой конспирации. Сели за стол.

– А это внук Веры Васильевны…

– Игорь, – подсказал внук с готовностью.

А Катя-то наша! Ведет себя уже как девушка! И Игорь, смотрю, ею заинтересовался.

– Так вы в Москве живете? А в каком районе? А я хочу после школы в московский вуз поступать.

– А в какой?

– Пока не решила. А вы какой посоветуете? Вы какой окончили, например?

– Да никакой. Пока…

А самому уж лет двадцать пять, не меньше. Впрочем, при такой несвежей физиономии трудно точнее возраст определить. А что никакой не окончил – об этом мы и сами догадались. Нам-то виднее, чем Кате.

А Катя не унимается:

– А я вашу бабушку так любила! Мы с ней целый год вместе провели, когда я маленькая была. Она и мне была как бабушка!

– Да, она была хорошая. Справедливая.

– Вот именно, справедливая! А вы можете мне на память ее фотографию дать?

– Да, пожалуйста. Выбирайте все, что вам понравится. Прямо после ужина можете зайти.

Отпустить ее одну к этому? Ну уж нет! Но Черкавин оказался хитрей:

– Как мы вам благодарны! (А я-то сдуру хотела отказаться!) Но юной девушке, согласитесь, неудобно одной…

Игорь «разрулил» ситуацию:

– Пусть не одной. Тоже заходите…

Вот так-то лучше! Мы с удовольствием присоединимся. Я, кажется, тоже начала понимать, что хочет выяснить наш добровольный сыщик.

Пять минут спустя мы сидели и рассматривали фотоальбом покойной. Здесь тоже был неукоснительный порядок. Сначала шли ее последние фото. Вот она в своем нарядно-деловом костюме возле нашего подъезда. Вот – дома. И выбрала самое интеллигентское место: возле стеллажа с книгами. Стоит, глядя в объектив непривычно – строгим взглядом. А что это виднеется над стеллажом? Низ какой-то картины в раме. Можно разглядеть ряд деревьев, пруд с кувшинками, край плетня.

Так вот для чего там был вбит гвоздь! Черкавин тоже отметил эту фотографию и незаметно прижал мой локоть. Я сказала:

– Такую Веру Васильевну мы знаем. А какой она была в молодости?

Игорь нерешительно встал с дивана, следом за ним вскочила Катя:

– Там же, в серванте, посмотрите.

А мой детектив тем временем совершенно незаметным, естественным движением сунул фото себе во внутренний карман пиджака.

Нашелся еще один альбом, в старомодной плисовой обложке. Его открывала чинная семейная фотография: Вера Васильевна, ее муж, а посередине – маленький мальчик, восторженно и наивно глядящий в объектив.

– Ваш папа? – спросила Катя.

– Да, – почему-то со вздохом ответил Игорь.

Грусть была во вздохе.

– Непривычно видеть его таким?

– Я, честно говоря, за всю жизнь его таким не видел…

Игорь замолчал. Мы тоже молчали.

– А родные знают, что бабушка умерла?

– А куда я им позвоню? У них – турпутевка.

– А они вам звонили?

– Да нет… О чем говорить-то?

М-да… Мы опять замолчали.

– А Вы тогда в гости приезжали, десять лет назад?

– Да, я как раз восемь классов кончил.

Стали смотреть дальше. Вот отец Игоря, уже юноша, с какой-то высохшей старомодной дамой, а сзади – арка с надписью: «Центральный парк культуры и отдыха имени М. Горького».

– Это мой отец с бабушкой.

– Поездка в Москву?

– Нет, она там жила. Да они все когда-то там жили. Это двоюродная бабушка: родная сестра папиного деда.

– Отца Веры Васильевны?

– Ну да. У нее отец и остановился, когда поступал в институт в 1967 году. Она была уже старенькой, за восемьдесят лет. Когда отец был на третьем курсе, она умерла, но успела оформить его опекуном, и ее комната в коммуналке перешла отцу. Так он и остался в Москве. Я эту комнату помню с раннего детства. Огромная, метров тридцать, два окна. А в 1980-м, после заграничной командировки, отцу дали двухкомнатную квартиру, тоже тридцать метров.

– В ней и живете?

– Да, уже двадцать лет. Только теперь на расширение – никаких надежд. Такие цены!

А вот и фотография деда. Высокий благообразный старик в ермолке – такую шапочку любили носить старые художники. Чем-то похожий на отца Чехова. Этот человеческий тип просто вымер, исчез, как и жизнь, его породившая. Закончил ли он жизнь в своей постели или где-нибудь на Колыме? Хотела спросить Игоря, но не посмела: и так мы слишком влезли в чужую семью.

Я предложила попрощаться до утра. Черкавин невинно попросил меня об услуге:

– Вы не покажете мне, где остановка?

Я вышла его проводить:

– Ваши впечатления?

– Семейные раздоры. Сын не получился таким, как им хотелось бы… Впрочем, это – другое поколение. И это – потерянное поколение. Помните, у Пелевина «Поколение П»? Они пришли, когда страну развалили и все лучшие «куски пирога» разобрали «старшие товарищи». Обратите внимание – он даже не сказал, где работает. Боюсь, что похвастать ему нечем. Зато проговорился, что с квартирой теперь – безнадега. Единственная перспектива – жилплощадь бабушки. А она, как вы говорили, была бодра и умирать не собиралась.

– Вы его подозреваете?

– Я просто рассуждаю.

– Но как бы он это осуществил? Прилетел на один день незамеченным? Но билеты теперь продают по паспорту. Неужели по чужому? Хотя Агата Кристи и говорит: выбирайте личность, менее всего подозреваемую в преступлении, и в девяти случаях из десяти вы справитесь с задачей. Но, согласитесь, что для внука – это уж слишком!

Черкавин посмотрел на меня задумчиво и согласился:

– Меня тоже это смущает. А по поводу личности, менее всего похожей на преступника, – я бы, пожалуй, поспорил. Вспомните похабнейшую рожу растлителя Чикатило, дегенеративный профиль малолетнего убийцы Нейланда. Агата Кристи написала шестьдесят пять, кажется, детективов и немного впала в литературщину. В нашем случае должен бы быть совершенно хладнокровный убийца. А он – все-таки родной внук, да и относится, судя по всему, к бабушке с теплотой. Неужели уж настолько меркантильность может перетянуть? Еще, может, страстная любовь, если некуда привести невесту, а невесты нынче – с такими запросами!

– Но на влюбленного он тоже не похож!

– Вот именно! Как он сразу за Катей потянулся – красивая, юная. А Ромео… Они бывают слепы и глухи. И последнее: Вы говорили, что все форточки были закрыты, дверь входная – заперта. Значит, никто не мог проникнуть в квартиру?

– У нее замок был захлопывающийся. Хлопнул дверью и закрыл. Я сама так делала, когда уходила от нее поздно, чтобы ей лишний раз не утруждаться.

– Но открывать-то она должна была сама?

– Сама.

– Значит, кому-то знакомому?

– Что же, все-таки он получается?

– Пока ничего не получается. Внук – не единственный ее знакомый. Вот над книжным шкафом у нее висела картина. Зачем бы внуку ее красть? Ему и так все достанется. Вот еще что: завтра – последний день перед похоронами. Если вы будете ее переодевать – а больше некому, – посмотрите на нее повнимательнее, ведь врачи из поликлиники, писавшие заключение о смерти, наверняка не раздевали ее догола.

– Вы хотите, чтоб я?!

– А вы – брезгуете или боитесь? Но внуку тем более неудобно.

– Нет, я не брезгую и не боюсь… Но…

– Вот и хорошо, – неожиданно сухо прервал он меня.

Мы распрощались.

3

Утром я позвонила на работу, что занята похоронами одинокой соседки. Директор не возражал: свою работу я все равно сделаю потом.

Игорь поехал в похоронное бюро, а мне оставил ключ.

И странно – у меня действительно не было ни брезгливости, ни страха. Я к ней относилась почти как к родственнице.

На обеих ее руках, чуть повыше локтей, я увидела небольшие вдавления – синяки, почти незаметные. Я переодела покойную в чистое платье. Потом позвонила в ее детский сад, но со мной начали говорить настолько нелюбезно, что мне не захотелось продолжать разговор. Может, там и вправду все новые, ведь она не работала больше пятнадцати лет. Тогда я позвонила Черкавину. Он велел немедленно звонить в милицию. А милиция вызвала из прокуратуры дежурного следователя. Следователь и Черкавин прибыли почти одновременно.

Следователь Михайлов был чем-то похож на Черкавина: среднего роста, средних лет, с такими же умными внимательными глазами. Мы объяснили ему, почему снова обратились в милицию. А Черкавин выложил свой главный козырь:

– На бутылке водки эксперты не обнаружили отпечатков. Вообще! Никаких!

– Значит, их кто-то стер, – сказал следователь.

А я стояла с улыбкой на лице. Я понимала, что она неуместна, но ничего не могла с собой поделать. Следователь посмотрел на меня с подозрением, а Черкавин понял ее причину:

– Значит, Вера Васильевна не пила! Не была алкоголичкой!

– А кто говорит, что была? – спросил Михайлов.

– Лейтенант Гаврилов и участковый.

– Значит, кто-то держал ее за руки и вливал водку… Но какой резон ее убивать? Все на месте, да и красть особенно нечего.

Вмешалась я:

– Украдена картина, как мы установили по старой фотографии. А вот – гвоздь, на котором она висела. Внук Игорь не помнит ее совсем, а я…

– Не помнит – это с его слов! Давайте последовательность событий.

– В среду я звонила ей с работы. Вечером, обеспокоившись, вызвали милицию. В четверг утром прилетел внук. Мы его увидели в первый раз часов в 16:30–16:40. Весь вечер провели вместе, но спал он здесь, у себя. Сегодня, обряжая ее, я обнаружила эти синяки.

 – Как вы их заметили, ведь почти не видно?

 – Меня нацелил товарищ, вот он, перед вами.

Следователь посмотрел на Черкавина.

– А кто еще к ней ходил? В доме есть женщины ее возраста, с кем она общалась?

– В нашем подъезде две. На втором этаже в девятнадцатой квартире – Мария Михайловна, а на третьем – в квартире двадцать два – Мария Семеновна. Они приходили к ней и в ближайшем сквере совершали свой, как они называли, «вечерний моцион». Нагуливали хороший сон. Не каждый вечер, конечно, но раза два-три в неделю.

– Они знали про картину?

– Думаю, что нет. Она в спальню никогда не приглашала, считая это неэтичным.

– А кто она была?

– Воспитательница в детском саду.

Следователь скептически улыбнулся. Я заступилась за покойную:

– Она была интеллигентная женщина, много читала…

– Да, я вижу, – он кивнул на детектив на прикроватной тумбочке. – Так кто же бывал у нее в спальне? И что за ценность в этой картине?

– Кто бывал… Да я заходила как-то во время болезни. Получается, что никто…

И вдруг мне стало не по себе. Следователь как-то странно посмотрел на меня. Я поняла, что и я теперь на подозрении: следователя велел вызвать Черкавин, я утверждала, что никто в спальню не ходил, а проговорилась об обратном, и я же сказала, что дверь я часто просто захлопывала, уходя от соседки, и меня она могла впустить к себе как знакомую. Здесь верят фактам. А факты выстроились против меня.

Следователь, однако, больше ничего не сказал и пошел на второй и на третий этажи. А я, как потерянная, сидела теперь с Черкавиным у нас дома. Он понял мое состояние:

– Лиля!– неожиданно он назвал меня по имени. – Ну вспомните какую-нибудь деталь! Это важно.

– Не могу! – я чувствовала приближение головной боли.

Следователь вернулся, но тут мы в окно увидели приехавшего с гробом Игоря. Тогда Михайлов попрощался и пошел в квартиру напротив, к Игорю. От него он ушел только через час.

– Ну что? Разрешили хоронить?

– Нет! На вскрытие в морг. А я обещал быть в понедельник на работе! Да и родичи могут позвонить. Я, правда, оставил ключ соседу, он мой хороший приятель. Но у него другой график работы, он уходит на сутки, а мать, если надумает, будет звонить мне вечером и решит, что я опять шляюсь.

Я посмотрела на Игоря. Что-то по-детски незащищенное промелькивало сегодня в нем. А он мог бы быть по-настоящему красивым: брюнет с голубыми глазами, если бы не его неухоженность. Не элегантная небрежность, а какая-то заброшенность, как будто он махнул на себя рукой вслед за своими родителями.

– Придется звонить в Москву соседу, что задерживаюсь. И зачем опять следователь, вскрытие? Они что-то подозревают?

– Да, подозревают.

– Что или кого?

– Боюсь, что всех нас. Кто знал Веру Васильевну, кто к ней ходил.

Игорь оторопело глядел на меня. Один этот взгляд убедил бы меня в его невиновности. Но в протокол не напишешь: «Невинный взгляд не может принадлежать преступнику. Ergo, “невиновен”». А какой у меня взгляд? Я ведь теперь тоже на подозрении! Я умоляюще посмотрела на Черкавина.

– Лиля Ильинична, я позвоню. До свидания.

Дома я легла на диван и хотела отрешиться от этого кошмара, но вскоре раздался звонок в дверь. Пришла соседка Мария Михайловна:

– Я вас не отвлекаю от дел? Ко мне приходил следователь, я так взволнована! Я мало что поняла. Только то, что это неспроста, ведь они даже похороны приостановили! Я, когда работала бухгалтером в роно, слышала, что в одной школе был дикий случай! Возможно, вы читали. Умерла одинокая учительница, школа послала ее родственникам сообщение о смерти, а тем временем навещавшие покойную коллеги брали себе на память сувениры: кто колечко, кто шаль, а кто и швейную машину. И к приезду деревенской родни оставили квартиру почти голой. До суда дело не дошло, все вернули, но статья в газете появилась, и с подлинными фамилиями! И у нас что-то подобное?

– У нас страшнее. Подозревают убийство.

– Да что вы говорите! А мне он так прямо не сказал. Что же делать?

– Вспомнить. Какую-то важную деталь.

Мария Михайловна посмотрела на меня как на больную.

– Там гвоздь в стене. А на нем висело что-то ценное.

Мария Михайловна уверилась, что я брежу.

– Да что у нее ценное было? Старая мебель? Туймазинский фаянс? Пудовый телевизор?

– Четырехпудовый. Шестьдесят пять килограммов.

– Ну, если ценности считать по весу…

Мария Михайловна, главный бухгалтер роно, явно не чета детсадовской воспитательнице.

4

Игорь сидел как на иголках, повторяя:

– Меня уволят! Столько на похороны не дают!

И вдруг в понедельник приехали его родители. Я увидела их вечером, когда вернулась с работы. Элегантный седеющий господин и почти молодая на вид дама, яркая брюнетка с холодными стального цвета глазами. У них был вид людей, которые вышли из дома, не решив, куда идти. Я поздоровалась, представилась:

– Соседка из квартиры напротив.

Они обрадовались мне как родной. Мать Игоря начала уверять (меня или себя):

– А я вас помню. Вас нельзя не запомнить!

Только забыла – как выяснилось – мое имя. Я представилась:

– Лиля Ильинична.

– Наталья Романовна. Борис Иванович. Может быть, вы зайдете к нам? Объясните, что все это значит. Московский сосед нам ответил на наш звонок, что Игоря не отпускают, что идет следствие.

Я рассказала все, что знала.

– Но ведь она не болела? Была бодрой? Даже ремонт сделала.

– Ах да, ремонт… Нет, это делала не она, ее соседи затопили и…

И я замолчала как громом пораженная. Вот она, деталь! Вот кто подробно осматривал всю ее квартиру! Как я про них забыла!? Просто они не входили в круг друзей или знакомых Веры Васильевны. А следователь спрашивал именно о друзьях и знакомых. Я извинилась и побежала к себе звонить Черкавину:

– Я вспомнила деталь! Ей делали ремонт соседи сверху!

Он все понял и обещал приехать. И просил не отпускать никуда родителей Игоря. Я побежала обратно с просьбой не уходить. Разумеется, они обещали.

Черкавин подъехал через двадцать минут. Мы пошли к соседям. Наталья Романовна хотела быть церемонной, но моя взволнованность заразила ее и сделала более сердечной. Черкавин сразу приступил к делу. Он сказал, что Вера Васильевна была фактически убита, но убийство замаскировали под бытовое пьянство. И все, как теперь выясняется, для того, чтоб украсть у нее ценную картину. Так что это была за картина? На фото – только ее низ, да и то снимок черно-белый.

Борис Иванович слушал внимательно, но при взгляде на фото, которое достал Черкавин, засмеялся:

– Ну, если считать ценностью картину, написанную учеником…

– Каким учеником?

– Да моим дедом.

– А кто он был? Вы его знали?

– Я не мог его знать. Он родился в 1870 году. Моя мать была его единственным и поздним ребенком, ведь когда она родилась, ему было уже пятьдесят пять лет. Но она мне рассказывала о нем, а потом, в Москве, я жил у его родной сестры. Это была большая семья, простые мещане. Имели лавочку, чем-то торговали. А он, Василий, не хотел торговать, рисовал целыми днями. Отец его даже порол за это, а потом смирился, особенно когда сын заработал за свои картинки первые деньги: продал торговцу лубками на Ильинке свои рисунки, и за хорошую цену! В тринадцать лет он поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества, что было тогда на Мясницкой. Там преподавал «бог русского пейзажа» – Алексей Кондратьевич Саврасов. Правда, дед его уже не застал – его уволили в 1882 году. Он учился у Льва Львовича Каменева, академика.

Но – у каждого свой предел. Свой потолок в искусстве. У деда была эта трагедия. Сначала прочили блестящую будущность, а потом – таланта не хватило. Он был простым учителем рисования в гимназии. Но школа у него – была! Была хорошая выучка, этого не отнять. Это сразу видно. Только ценности мировой у такой картины, чтобы идти из-за неё на убийство… – это надо быть идиотом, профаном, ничего в этом не понимать!

– Но, может быть, у него была какая-то необыкновенная судьба? Он жил в Москве, возможно, дружил со знаменитостями…

– Дружил, конечно, люди тогда были не такими занозистыми, причем до всякой отмены сословий. Просто, по-человечески. У него был товарищ, впоследствии очень знаменитый художник. Аркадий Александрович Рылов, для деда просто Аркаша. Был он ленинградцем, там, в центре города, в роскошном питерском доме на улице, обсаженной деревьями, как бульвар, теперь висит в его честь мемориальная доска. А в Москву он приехал, когда Третьяковка приобрела одну его вещь. Так они и познакомились и подружились. Помните прекрасную картину Рылова «В голубом просторе»? Высоко в небе летят гуси, и написана она так, как будто сам художник – среди этих птиц. С очень высокой точки написана. Советские искусствоведы тех времен объявили ее… «символом Октябрьской революции»! Так дед однажды в кругу художников посмеялся:

– Гуси-то как преобразовались! Из подручных Бабы-яги – прямиком в символы революции!

– Его репрессировали за это?

– Да люди-то были порядочные, и мнение это разделяли. Никто не пошел с доносом. Что уж вам такие страсти мерещатся про те времена? Вот теперь, теперь скорее побегут.

Мама про своего отца часто рассказывала, очень его любила, а он – он просто обожал свою Тюську, так он ее называл. Он был очень предан семье. Впрочем, как все люди того времени и того круга. И у мамы это было. Хоть и с квартирой: обменяться на однокомнатную, потратить на себя всю доплату, а как же внук? А расстаться с картиной она посчитала бы святотатством, какую бы цену ей ни предложили – ведь это память об отце. Хотя никакой художественной ценности, повторяю, она не представляет.

Мы откланялись и ушли. А что еще нам оставалось делать?

Но у себя дома я высказала свои предположения Черкавину:

– А может быть, Борис Иванович специально преуменьшает ее стоимость, дабы увести нас от истины? Или, может быть, в раме картины были спрятаны какие-то ценности? Старушки боятся воров и делают тайники, тем более она жила одна, на первом этаже.

– Лиля, вы явно начитались…

– Ваших книг!

Он улыбнулся:

– Я вынужден подстраиваться под вкусы публики и конкурировать с фантазиями собратьев по жанру. Преступления в основе своей просты, а вам мерещатся уж такие сложности, доходящие до извращений! Не забывайте, Борис Иванович – родной сын! Впрочем, даже извращенцы часто действуют по шаблону. Один раз удалось – можно и другой. Особенно вдохновляет, если и изобличен, а наказание – минимальное. Бывает, за убийство – семь – десять лет колонии. Разве сопоставимо – за всю человеческую жизнь получить всего семь лет! Да ведь преступнику не укорачивают его жизнь на семь лет. Он их живет! И порой в колонии живет лучше, чем на воле. Кормят и спать кладут. И суды не подталкивают к покаянию. Отрицай, все отрицай! Меняй показания – это не запрещено. Вы мне тогда процитировали Честертона: «Преступник – творец, сыщик – критик». То есть моральная сторона не рассматривается. Один загадал, другой – разгадывает. Все!

Я молчала, удрученная собственной глупостью.

– Подождите, Лиля, а ведь я наткнулся на одну мысль. Шаблон. Когда крадут произведение искусства, ЧТО именно крадут, часто диктует мода.

– Но их родственник – отнюдь не модный художник! Про него, по-моему, вообще все давно забыли.

Он задумался. Но через несколько минут вскочил, взволнованный:

– И еще я говорил о деталях, а главную деталь не заметил! Почему в теплый весенний вечер – помните, мы с вами были тогда легко одеты – у нее были заперты все окна и даже форточки? А ведь она следила за своим здоровьем, гуляла на свежем воздухе! Ах, надо было и там взять отпечатки! Теперь уже поздно, все захватано. Еще и родители приехали. Пожалуй, эта мадам все уже протерла.

Я тоже взволновалась:

– Как обидно! Ведь мы практически вычислили преступников!

– Вычислить – полдела. Главное – предъявить неопровержимые доказательства.

Мы замолчали, подавленные. И в это время зазвонил мой домашний телефон.

– Але!

– Это следователь Михайлов.

– А мы с Черкавиным только что вас вспоминали. И как жалели об одной вещи! Вот он тут со мной рядом! (Шепотом ему: «Следователь».)

Черкавин взял у меня трубку:

– Добрый вечер.

– Добрый. А о какой вещи шла речь?

– Жалеем, что отпечатки пальцев сняли только с бутылки. А надо бы было еще и с форточек. Впрочем, сам я это делать не мог, а тот лейтенант и участковый тогда не усмотрели криминала, а мы не настаивали.

– А вы думаете, я не снял? Я тогда целый час у него пробыл. И могу вам сказать, что на кухне и в комнате он уже открыл форточки, а в комнату бабушки не ходил, только переложил ее на кровать и, как он мне сказал, избегал туда заглядывать. Там отпечатки на форточке сохранились!

– И чьи же?

– При встрече. Это не телефонный разговор.

И Михайлов положил трубку.

– А он мне сразу показался умным и знающим. Я даже подумала, что вы похожи.

– Но он оказался умнее!

– Просто он – профессионал.

– Вы захотели меня утешить? И на том спасибо.

М-да. Неловкое получилось утешение. Профессионал – и любитель, дилетант.

5

Похороны разрешили, и родственники занялись этой проблемой. Я им помогала.

Следствие шло своим чередом. Соседей вызывали, допрашивали – нет, просто разговаривали с ними. Сначала подозревали всех, теперь – как будто никого. Только Черкавин ходил загадочный, с видом человека, посвященного в тайну. Со всех взяли пока подписку о невыезде: это-де – простая формальность. Мне надоела эта таинственность, и я прямо спросила Черкавина:

– Что нового?

Он ответил мне вопросом на вопрос:

– Вы давно смотрели фильм «Как украсть миллион»?

– Где Одри Хепберн?

– Где современный художник – пройдоха пишет в манере старых мастеров и Ван Гога. И очень скоро становится нуворишем. Ведь за известное имя выкладываются суммы больше чем в сто, в тысячу раз!

Эти мистификации в истории искусства – иногда невинные, но чаще далеко не бескорыстные – случались не раз. Вспомните хоть ван Меегерена! Меегерен покупал и счищал старые холсты и писал заново, полностью усвоив манеру старых мастеров…

Но и противоположная сторона полагается не только на интуицию и опыт искусствоведов. Наука тоже не стоит на месте. Рентген просвечивает краску слой за слоем, делают химический анализ красок… Кстати, Вы не знаете этих соседей из квартиры двадцать один?

– Представьте, нет. Они здесь живут всего полгода. Видела мельком. А что, они – местный аналог знаменитого голландца?

– Нет, Лилечка, они намного бездарнее. И настолько же хитрее. Знаете, до чего додумались? Берется старая картина – ну вот как наша: восьмидесятые годы уже позапрошлого века. И холст старый, и краски. Добавляются кое-какие мелкие, но характерные детали – и все это выдается за вновь найденное полотно какого-нибудь талантливого, но не очень известного художника девятнадцатого века.

А девятнадцатый – это золотой век русского искусства! Художников, в том числе незаслуженно забытых, множество! И теперь им – только «пропиарить», сделать хорошее publicity – и успех обеспечен! И ценность картины повышается: от просто хорошей, профессиональной работы никому не известного папы Веры Васильевны – до найденного (случайно, а еще лучше – в результате кропотливых поисков), пусть раннего, почти ученического, но обещающего будущий расцвет таланта полотна незаслуженно задвинутого на второй план прекрасного русского художника! Самых известных и великих лучше не брать: они слишком хорошо изучены, а на менее известных можно, как оказалось, неплохо заработать.

Ну, их вы еще увидите на суде. Не знаю, сколько им дадут. Боюсь, что от пожизненного они откосят. Они ведь плетут свою версию: «Мы и не думали убивать. Зашли поговорить, хотели купить, а водку принесли просто для угощения. И никакие мы не злодеи – просто любители прекрасного. Как увидели этот пруд с кувшинками, этот плетень – так и глаз не могли отвести: Родина! Россия!» Вот такие патриоты.

– Какой кошмар!

– Да, Лиля! Наглые, абсолютно безжалостные и бессовестные. И знаете, для чего они позакрывали все форточки?

– Могу предположить. Боялись, что она закричит, станет звать на помощь. А первый этаж – так хорошо слышно!

– Верно! Вообще, скажу вам, наблюдать их непробиваемо-наглые физиономии – неприятное зрелище! Я даже думаю, что такой чувствительной женщине, как вы, на суд лучше не ходить. Даже я, старый детективщик, посмотрев на этот, в сущности, мусор человеческий, хоть и в модных стильных одежках, боюсь утратить остатки веры в человечество. Ведь они не только убили, обокрали, они еще хотели и опозорить ее, чтобы после смерти у нее не осталось доброго имени.

Я взглянула на него с глубоким сочувствием:

– Неужели даже так? Веру в человечество! Как грустно…

Тогда он улыбнулся:

– Я согласен – пусть будет не убийство, а новое ограбление, лишь бы опять с вами его разгадывать.

Мой ответ ему мне не хотелось бы обнародовать.