№7.2026. Владислав Троицкий. Неразгаданность дверей

*  *  *

Просияло что-то вдалеке,

пробежало камешком в реке.

Выпорхнуло птицей из-под ног,

выпило из ягод красный сок.

Повернулось в сторону опять,

постаралось мне загадкой стать.

Никогда загадки не решить,

никогда мне жизнью той не жить.

Всё скитаться по ночным полям,

песни петь давно умершим королям.

Медуница

Что это?

Постой!

Такое может присниться!

Пригорок пустой

обсыпало медуницей!

Медуница колдует,

разноцветно цветёт.

Это земля тоскует,

это сердце ревнует,

это весна веснует! –

это любовь поёт.

Солнце тоже хочет спать,

опускается на запад.

Я пытаюсь разгадать

медуницы пряный запах...

Кленовый лист

Возьми в ладонь и к свету поднеси

Лист клёна с красноватым черешком.

Ты любишь путешествовать в такси,

А я – чудак! – люблю ходить пешком.

А, впрочем, если б даже захотел –

Ни важности такой, ни денег нет.

Смотри: лист из ладони улетел

И умер несерьёзный твой поэт.

Нет, я не умер. Я ещё живу,

Хожу, дышу, и думаю, и ем,

И листья распустившиеся рву –

Вот только не могу понять зачем.

Кленовый лист! Зелёный, вырезной

И тонкий: чуть дотронешься – порвёшь,

Благодарю, что ты сейчас со мной,

Ты мне успокоение даёшь!

И я хочу, чтоб ты скорей узнал,

Как я бездарно, бесполезно жил:

Кто был мне дорог, тех я презирал –

И ненавидел тех, кого любил.

За это всё досталось мне одно:

Растоптанный сердитым каблучком –

Зелёное дрожащее пятно –

Лист клёна с красноватым черешком.

*  *  *

Больной, я здоровее многих.

Смертельно раненный, я жив.

Я в злом экстазе грею ноги,

на батарею положив.

О безысходность кофеварок!

О неразгаданность дверей!

Я мог писать бы без помарок

на отраженьях фонарей.

Как будто мне всё это снится,

как будто говорю без слов...

– Беспечно прыгает синица

меж стёкол двух больших домов.

*  *  *

Горы растрёпанной ваты

и солнце глядит свысока:

вымыслы великоваты…

И снова я про облака!

Ты скажешь: «Не зазнавайся,

нос в небо не задирай!»

Ты скажешь: «Не поддавайся!»?

Ты скажешь: «Не унывай!»?

Возрождение

Быть бы художником – и на холсте

запечатлеть твой ясный, чистый профиль

и сзади – расцветающий картофель,

столь дорогой и редкий в годы те.

К твоей непостижимой красоте

я подбираюсь, словно Мефистофель.

Как Фауст… Слушай, чашку кофе ль,

бокал вина ль сюда – и в полноте

картина вдруг сама начнёт светиться,

и музыка польётся в тишине,

и негасимый пламень возгорится,

и лёгкость отразится в глубине,

и волшебство искусством совершится –

ты повернешься, наконец, ко мне.

*  *  *

Было всё или нет – так возьми, улыбнись,

ну, так сделай же, правда, поверь.

Ведь цветёт бересклет, ведь цветёт барбарис,

ведь боярышник цветёт теперь.

Ведь рябина уже душновато-нежна,

разве пройдёшь, не заметишь?

Ведь человека, которому ты так нужна,

ты больше не встретишь.

Белый лебедь и серый гусь

Дорога петляет вверху над рекой,

Я иду по ней и смеюсь.

И две птицы летят над моей головой –

Белый лебедь и серый гусь.

Я такой же, как прежде. Я совсем такой.

Та же радость и та же грусть.

И те же две птицы летят над моей головой –

Белый лебедь и серый гусь.

Мне не страшен судьбы поворот любой,

Пусть разлука и горечь пусть, –

Только б летели две птицы над моей головой –

Белый лебедь и серый гусь.

Дорога петляет вверху над рекой,

Я иду по ней и смеюсь...

Светлана Гафурова

«Он бросил в почву не шутя горсть горьких зерен...»

В память об уфимском поэте Владиславе Троицком

Он был сложным, неудобным человеком. А в то время, когда мы познакомились, где-то в начале 90-х, застенчивым до судорог. Совсем не умел и не мог разговаривать. Приходил в редакцию молодежной газеты, где я работала, приносил какие-то заметки. Страшно стеснялся, горбился, даже как-то скрючивался весь. Но постепенно мы начали общаться со Славой – Владиславом Троицким – более свободно и спокойно. И выяснилось, что у него шикарное по тем временам образование – факультет почвоведения МГУ. Но работал он дворником. Подметал улицу Коммунистическую в Уфе, в центре, и жил с мамой вдвоем. И при этом писал стихи. Как выяснилось впоследствии – очень талантливые. Я удивлялась, как при таком образовании и при таком таланте можно работать дворником? И, в конце концов, убедила Славу бросить метлу и перейти в ряды журналистов. Негоже умному и абсолютно грамотному человеку метлой махать.

Убедила!

И Слава устроился-таки работать в информационное агентство. Самое главное и самое официальное в нашей республике. Параллельно начал учиться в Башкирской академии управления, получая второе образование. Учиться он любил и умел.

Так началась его журналистская карьера. Но мы общались больше на тему поэзии и стихов, которые и я, так же как и Слава, писала. Килограммами марая бумагу. Залежи тех мук творчества до сих пор лежат где-то на чердаке в саду...

Но так оттачивалось мастерство. И в 1997 году я впервые решилась выйти в свет со своими творческими опусами. Одной было страшно. И я собрала лирические стихи всех уфимских поэтов, которые мне нравились, и составила сборник. Назвала его «Посещение Амура». Нашла графомана-спонсора, который оплатил издание. Так появилась добротная поэтическая книжка, которая мне нравится до сих пор, кроме, конечно, откровенно графоманских стихов спонсора. Но куда деваться? Пришлось пойти на эту жертву и на компромисс!

В сборник я включила и стихотворения Владислава Троицкого. Несомненно, талантливые и очень жизнерадостные.

Я нашла тот сборник и вновь прочла эти стихи, когда узнала о смерти этого человека. Такой нелепой и такой странной...

Он умер 14 марта где-то в Чувашии, и до сих пор неизвестно, где похоронен. Мы, немногочисленные его товарищи, пытаемся выяснить обстоятельства его смерти и место захоронения, узнав об этом спустя почти месяц...

Дело в том, что Слава по жизни был очень одинок. У него не было никого, кроме мамы, с которой он уехал из столичного нашего города в провинциальный Белорецк, чтобы расширить свою однушку на двухкомнатную. Жить с мамой в одной комнате взрослому уже мужчине было неудобно, а возможности как-то расшириться и увеличить жилплощадь не было никакой.

Так он на время потерялся из нашего поля зрения. Ухаживал за мамой, жил на ее пенсию до тех пор, пока она не ушла в мир иной. А где в провинциальном городке найти работу интеллектуалу и хорошо образованному эстету, знавшему, к примеру, венгерский язык и всю мировую поэзию и литературу не понаслышке?

Правильно! Нигде! И он устроился ради хлеба насущного почтальоном на почту. Уставал страшно! Но все же хоть как-то держался на плаву. Он чувствовал себя страшно одиноким в провинциальном городке. И потому постоянно переписывался с уфимскими товарищами и звонил им. В том числе и мне.

В силу моей терпимости и толерантности я его не банила, когда он, приняв немного на грудь в тоске одиночества, начинал на всех ругаться. Так на него влиял алкоголь. В принципе, незлобивый человек под алкогольными парами становился каким-то монстром. Но я терпела, понимая, что он просто одинок и несчастен и таким странным образом пытается привлечь к себе внимание. При этом в нормальном состоянии звонил мне, и мы общались совершенно спокойно, разговаривая на самые разные темы. Я, например, узнала, что у него сгорел домик в саду и он забросил землю, хотя очень любил ее и растения знал хорошо.

Пытался устроиться лесником по специальности. Мне позвонил, сообщил об этом. Почти получилось. Я порадовалась тогда за него. Но что-то пошло не так. И все сорвалось.

В последние несколько лет нас сблизило увлечение йогой. Выяснилось, что Слава уже много лет занимается йогой. Учился интересной системе оздоровления и духовности у знаменитого уфимского мастера йоги Александра Ивановича Наймушина.

Как-то зимой, причем в страшный мороз, мы даже позанимались с Владиславом йогой в одном из оздоровительных центров Уфы. Потом пили зеленый чай с вкусняшками и болтали о том о сем...

Наконец, летом прошлого года Слава позвонил мне, и мы вместе с другими нашими уфимскими друзьями встретились. Посидели в кафе, выпили по стакану кофе, поговорили. Слава сообщил нам, что устроился на РЖД в службу безопасности. На поезда дальнего следования. Это была наша последняя встреча.

Я подумала тогда, что работа в службе безопасности РЖД – странный выбор и вовсе не для него. И интуиция меня не подвела, не обманула... Не прошло и года после той встречи, как мы узнали о его странной и нелепой смерти...

Так странно иногда складывается и жизнь, и смерть. Жил неплохой человек, незлобивый, пусть со своими тараканами (а у кого их нет?), и вот взял и сгинул. И некому его помянуть даже, потому что был одинок: ни семьи, ни детей.

Мне звонили люди, с которыми Слава общался, и очень сожалели о нем и о его кончине. И ничего плохого, в принципе, сказать и вспомнить о нем не могли. Кроме того, что он так и остался до своих шестидесяти четырех, отмерянных ему жизнью лет большим ребенком.

Все же не бесталанный был человек. Очень талантливый. Но не сумел раскрыться. Не смог полностью использовать свой потенциал. Не смог выжить... Единственное, что успел – издал тоненькую книжечку своих стихов – «Осколки». Она у меня хранится...

И все, что я могу сейчас – это посвятить свое стихотворение товарищу – талантливому человеку, жизнь которого оборвалась столь непонятно и грустно...

Поэты гибнут на лету…

Как искры тают…

Воспев земную красоту,

ввысь улетают!

Не накопив сундук с добром,

вскричав: «Осанна!»,

взлетают в небо кувырком

легко и странно!

На облаке оставив след,

на водной ряби…

И гордым званием «Поэт»

мир покарябав.

Порой наивен, как дитя,

порою вздорен,

он бросил в землю, не шутя,

горсть горьких зерен.

Могилы нет! И камня нет!

Из почвы вылез бересклет!