№7.2026. Наталья Джурович. Плач медведицы

*  *  *

1

Снег по весне рыхлеет,

Сдавая свои обязательства.

По снегу идет Рытхэу,

Книжку несет в издательство.

Строки в ладонях – ягодами,

Ягод – как лет – много.

Бьются слова ярые,

Круче оленьего рога.

Мне бы урок смирения –

Жить, не нуждаясь в лишнем,

Складывать стихотворения

тише.

2

Тайную рою канавку

Лодке с чертами любимого.

Все еще жду доставку

Жизненно необходимого.

Если решишься на плавание,

Стану сильнее якоря.

Оленихой седоглавою

Губы целую ягелю.

*  *  *

Перебираю соцветия – цветок к цветку.

Как полотнище – плащ-палатку тку.

Чтобы цветы с кипятком заваривать,

Как эликсир, вам давать от аварий –

На М-7, на АЭС, крымских мостах,

В самых опасных, холодных местах.

Рву-собираю да приговариваю,

Слова молитвы, как чай, завариваю.

Полынь с чабрецом, и горит свеча:

Молитва вечерняя, строчки да чай.

Снова цветок к цветку, венки –

Не на кресты – на чело вам, сынки!

О нерпах и вербах

Хочу уехать из высотки,

Чтоб поселиться возле сопки

И там молиться об усопших,

Досматривать их сны.

И посадить в их память вербу,

Пушистую, как дочка нерпы,

И добрую, как сын.

Белеет верба в день субботний

На сопке, словно возле грота,

О ней, о ней в своем блокноте

Напишет Блок!

Страстной недели ночь шестая.

На полке книг – Юван Шесталов,

А на кроватке, как белек

Пасхальный, дремлет мой сынок.

*  *  *

Сын трехцветные камешки

Отыскал у пруда,

Собирает в кармашек их –

Но в своих не кидай!

Видно, мнит их игрушками:

это – заяц, там – слон...

Мальчик горстку послушную

насыпает в ладонь.

Взяв один, полюбуется

отголоском скалы,

Строя «горы» на улице,

что не так уж малы.

Горы, домик... громадины –

Не разрушил бы кто.

На любого создателя

покушается зло.

Мир лютует и бесится,

как весной ледоход.

Сын в последние месяцы

слишком быстро растет.

Теремок

Выпью ледяной воды,

Богатырь в холодной пене,

С рук моих спустившись с пением,

холит севера сады.

В вещем сне повален дуб,

Сын мой ставит мощный сруб.

– Что-то будет? – Теремок,

тот, что от беды далек.

Дунет ветер, конь сорвется

С неба огненной стрелой.

– Обойдется? – Обойдется,

мы под крышей родной.

Плач медведицы

Я – медведица, согнутая спина,

В лапах сжала золото руна.

Улица-страдалица вздохнет,

Сына-медвежонка уведет.

В лапах – свиток рунный, как луной,

Ниткой он пронизан золотой.

Сыну на прощание вручу

И по-матерински проворчу:

«Вечно бродишь, только лишь подрос.

Для кого же берег, лес и плес?..

Для кого колосьев зрелый дух?..» –

Неспокоен материнский нюх.

Я ищу, я путаюсь в следах

В кем-то перерубленных садах.

Нет, не ты, не ты то был, сынок,

Ты – не мог.

Ты – пещерный, скромный, щедр душой,

Вечно юный, навсегда – большой.

Бурный норов, а душа полна

Золотом небесного руна.

Гонят со двора нежданный дар:

«Нюркиных курей вчера задрал!..»

Я-то знаю, это был не ты,

Ты хотел нести им доброты.

Камень и капкан тебе. И крест.

Для руна не хватит в душах мест.

Коля

Выжив после танкового грома,

Не сдалось малое деревцо,

Тот луганский мальчик из детдома –

Это новый Николай Рубцов.

Ветром надувается рубашка –

Сноса нет, нерасторжима связь.

Коля петь захочет о ромашках,

Над тетрадкой школьной наклоняясь.

Жизнь пройдет, гармонь своим уроком

И страдать научит, и терпеть.

Отзовется Коле Заволокин –

Одному всех бед не перепеть.

Слышишь, песней гулкой кто-то славит

Мирной жизни истинных творцов –

Ветер это? Мальчик? Или память?

Или снова Николай Рубцов?

*  *  *

Сдув с ладони теплую пыльцу,

Жмурится от нежности духмяной

Мой малыш, ему она к лицу,

Мне ж к лицу – сынок мой долгожданный.

Август – как парное молоко,

Благодарственный акафист в храме.

Лишь грустит за шторою окно,

заключенное в поблекшей раме.

Мы читаем строчки из псалмов,

прибаутки, сказки и потешки.

Вижу, ты на многое готов,

оттого тревожней мне, чем прежде.

*

Непоколебимый Чудо-Кит

в детской сказке мощен и прекрасен.

Улетает в отдаленный скит

лето в одуванчиковой рясе.

Ковыли

Вот и ты стала частью земли,

Пережив и ковид, и врагов.

Задыхаешься, рвешь ковыли

У оврагов на склонах бугров.

Строгий год запрещает тепло,

А оно так и рвется на свет,

А оно, знай свое ремесло,

Собирает соцветия в букет.

Ты поставила точку на том,

Что в льняную суму не вместилось,

Ты обрадовалась и – простилась,

И возвысилась, нет – возродилась

В самолете, молясь за подъем…

И теперь – ковыли, ковыли…

Нет, они не бросают своих.

Дорогая земля, расстели

Свою степь

на двоих.

*  *  *

Ночные ткани впитывают важное,

Всей плотью принимая, берегут

Родных ладоней состраданье влажное

И сирый, покосившийся уют.

Так жить и жить, в готовности, в поклоне.

Как Серафимы хижины идут…

Я загадаю: пусть река с затоном,

С ромашковым не стоптанным бутоном,

Меня на сто веков переживут.

Здесь у реки послушай гимна пение,

Здесь россыпь рос, победа СВО

И самое святое возвращенье –

Здесь – возвращенье сына моего!

*  *  *

На пальцах кожа снова огрубела,

А тем рукам ласкать бы лён волос.

Вздохнуть бы, да картошку жарь к обеду.

Другой на руки вырос нынче спрос.

На погреб сбегать – сил на то не жалко,

Успеть бы только варежки надеть.

Узор стекла сродни мезенской прялке;

Привыкла ты, как ниточка, худеть.

На погребах соленья и картошка.

«Посылочку собрать бы для родных.

Поди, в окопе мёрзнет мой Алёшка –

Чай, довяжу носки на выходных».

Прядильщицы – здоровых ног предтечи,

Тепла мужского, крепких мужних тел,

Так тихо вы сидите каждый вечер,

Что кажется, как будто не у дел.