№9.2026. Янина Свице. Кумысные вирши Саши Чёрного

Замечательный поэт и прозаик Серебряного века Александр Михайлович Гликберг (1880–1932), писавший под литературным псевдонимом Саша Чёрный, летом 1909 года лечился в Уфимской губернии кумысом. К этому времени в крае существовало уже большое количество разнообразных кумысолечебниц и санаториев, в части из них за пациентами наблюдали врачи и медицинский персонал, но совсем не богатый петербургский поэт выбрал наиболее «бюджетный» способ лечения. Приехав в Белебеевский уезд Уфимской губернии, он оказался среди так называемых «диких кумысников». Самостоятельно поселившись в деревне Чебени на воспетой Сергеем Аксаковым живописной реке Дёме, покупал у башкир кумыс и продукты. Ещё в столице Саша Чёрный написал ироничное стихотворение «Отъезд петербуржца», а в Чебенях появились небольшой поэтический цикл «Кумысные вирши» и стихотворение «В башкирской деревне».

Впрочем, для Саши Чёрного это была не первая поездка в эти места. В биографии поэта присутствует такой эпизод. В подростковом возрасте у Александра не сложились отношения с отцом – состоятельным одесским, затем петербургским провизором, и юношу взял под свою опеку житомирский чиновник Константин Роше, определивший его в местную гимназию. В мае 1899 года, во время своих первых летних каникул в Житомире, Александр Гликберг вместе с гимназическим товарищем выехал с возглавляемым его приёмным отцом отрядом в Уфимскую губернию для распределения собранных на нужды голодающих в Белебеевском уезде средств.

Чернозёмная Уфимская губерния относилась к числу одной из самых плодородных в Российской империи. Но, несмотря на общее экономическое благополучие, случались неурожайные годы, в которые наиболее бедные крестьянские семьи испытывали нужду. При этом стоит заметить, что во второй половине XIX века, как и по всей стране, на волне экономического подъёма и в Уфимской губернии наблюдался небывалый демографический взрыв. Если в 1865 году здесь насчитывалось 1 291 018 жителей, то в 1897-м их уже стало 2 220 497. Скудно питающееся население, а тем более голодающее вряд ли дало такой прирост.

Неурожайными в Башкирии оказались 1891 и 1898 годы. В 1899 году в одной из заметок в уфимской периодике сокрушались по поводу того, «что некоторые семьи между получением земской ссуды по неделям питались одним картофелем, да и то впроголодь». В губернии развернулась широкая сеть помощи от организаций и частных лиц. Средства для голодающих приходили из других мест империи. Но, конечно, этих голодающих никоим образом нельзя было сравнить с теми, кто умирал десятками тысяч во время катастрофического голода в Поволжье, разразившегося во многом по вине советских властей в начале 1920-х годов. Ужасы революции и Гражданской войны, эмиграция Саши Чёрного случатся совсем скоро, но в 1909 году мирной спокойной и сытой жизни, казалось, не будет конца, а петербургский поэт-сатирик и обличитель мещанско-буржуазных грешков и недостатков отправился в Уфимскую губернию на лечение кумысом.

Целебные свойства кумыса – главного напитка кочевых народов, были известны с глубокой древности. С XVIII века многие профессиональные врачи стали применять его при лечении лёгочных заболеваний, а также как общеукрепляющие средство.

Как известно по произведениям С. Т. Аксакова, уфимские доктора Занден, Авенариус и Клоус в начале 1790-х годов поездкой на кумыс вылечили его матушку. По их предписанию она на лето поселилась в семье мишарского дворянина, помещика Алкина, имение которого располагалось в 20 верстах от Уфы на реке Узе, впадавшей в Дёму: «…цветущие поляны дышали благовонием трав и цветов, а леса из дуба, липы, ильмы, клену и всяких других пород чернолесья, разрежая воздух, сообщали ему живительную силу. В этот-то прелестный уголок повез Алексей Степаныч слабую, желтую, худую, одним словом сказать, тень прежней Софьи Николавны; с ними поехал друг – доктор Авенариус… Для Софьи Николавны приготовляли этот благодатный напиток уже цивилизованным способом, то есть кобылье молоко заквашивали не в турсуке, а в чистой, новой, липовой кадушечке… Воздух, кумыс, сначала в малом количестве, ежедневные прогулки в карете вместе с Алексеем Степанычем в чудные леса, окружавшие деревню, куда возил их Ефрем, сделавшийся любимцем Софьи Николавны и исправлявший на это время должность кучера, – леса, где лежала больная целые часы в прохладной тени на кожаном тюфяке и подушках, вдыхая в себя ароматный воздух, слушая иногда чтение какой-нибудь забавной книги и нередко засыпая укрепляющим сном, все вместе благотворно подействовало на здоровье Софьи Николавны и через две, три недели она встала и могла уже прохаживаться сама…через два месяца она поздоровела, пополнела, и яркий румянец заиграл на ее щеках. Авенариус приехал в третий раз и был вполне утешен состоянием здоровья Софьи Николавны. Он имел полное право торжествовать и радоваться: он первый предложил питье кумыса и управлял ходом лечения».

В 1824 году Оренбургско-Уфимскую губернию посетил император Александр I. Сопровождавший его в поездке лейб-медик Д. К. Тарасов писал в своих воспоминаниях: «…сведения о свойствах кумыса сделались известными императору, и государь поручил генералу Эссену [оренбургскому военному губернатору. – Я. С.] к будущей весне отправить из Оренбурга двух опытных башкирцев с несколькими кобылицами (дойнами) в Царское Село на ферму, с тою целью, чтоб они приготовляли там кумыс для Её Величества Императрицы Елизаветы Алексеевны, коей здоровье приметно начало ослабевать. Но приготовляемый в Царском Селе кумыс не оказывал такого действия, как в степях оренбургских, и императрица не имела от него пользы».

Целительную силу кумысу во многом придают именно степные лечебные травы – чабрец (тимьян), шалфей, мята, душица, полынь, подорожник – которые и сейчас входят в состав лекарств при лёгочных заболеваниях. Причём уже в XVIII веке доктора, лечившие пациентов кумысом, понимали, что дополнительный терапевтический эффект оказывает степной воздух, напоенный ароматами этих же лечебных трав, питание богатой жирами и белками пищей и физическая активность.

Уже в конце XVIII века некоторые жители Центральной России решались на далёкое путешествие в Оренбургскую и Самарскую губернии для лечения кумысом. В 1770 г. академик П. С. Паллас писал, что в башкирские степи «съезжался недужный народ из Московии для питья кумыса, так оный большую пользу для здравия имеет». Но вплоть до середины XIX века попасть на кумыс было непросто.

Уфа расположена на крупной реке Белой, впадающей в Каму. Но на многих участках Белая отличалась мелководностью и сильным течением. Только с середины 1860-х годов удалось наладить по ней регулярное пассажирское сообщение, и кумысники (всё ещё немногочисленные) могли добраться на лечение водным путём.

Всё изменилось в конце XIX века, когда в 1888–1890-х годах был построен участок Транссибирской железнодорожной магистрали Самара – Уфа – Златоуст, и с этого времени в крае началось активное развитие кумысолечения, которое к началу XX века превратилось уже в целую индустрию.

Лучшим местом для этого стал Белебеевский уезд Уфимской губернии, где между железнодорожными станциями Аксаково и Давлеканово расположена долина реки Дёмы и простирается Белебеевская возвышенность – открытое и живописное лесостепное нагорье с богатым разнотравьем и благоприятным сухим климатом. Здесь нет бесконечных плоских степных равнин, которые начинаются дальше к югу, лесная зона переходит в степную, лес встречается со степью, и среди высоких холмов (или покатых гор) степные участки перемежаются с лесными, что придаёт ландшафту своеобразие и особую красоту.

В начале XX века здесь находились уже десятки кумысных санаториев, лечебниц, заведений. В июне 1901 года в Андреевском санатории – в одном из самых лучших и комфортабельных, с целым штатом медперсонала, аптекой и собственным кумысным производством, и соответственно самом дорогом, лечился Антон Павлович Чехов. И стоит сказать, что лечение было вполне успешным.

Уже вскоре после его начала здоровье Чехова, в это время уже серьёзно больного туберкулёзом, явно улучшилось. В письмах он писал, что «кашель уменьшился, почти нет его», и уже через две с половиной недели сообщал сестре, что прибавил в весе на 11 ½ фунта, то есть более чем на 4 килограмма! Но из-за сложных семейных обстоятельств, не прожив на кумысе предписанного врачами срока в полтора месяца, несмотря на хорошие результаты лечения, Чехов вместе с супругой в конце июня выехал в Ялту. Вскоре Антону Павловичу опять стало хуже. 20 июля в одном из писем он писал: «…Я на кумысе жил хорошо, даже прибавился в весе, а здесь, в Ялте, опять захирел, стал кашлять и сегодня даже немножко поплевал кровью». 24 июля он сообщал М. Горькому: «…В Аксёнове чувствовал себя сносно, даже очень, здесь же, в Ялте, стал кашлять и проч. и проч., отощал и, кажется, ни к чему хорошему не способен».

Старожилы, жившие в этих краях, рассказывали о многочисленных случаях исцеления больных чахоткой ещё до начала эры антибиотиков, но для этого нужно было жить и пить кумыс в степи по несколько месяцев или даже несколько лет. В предреволюционные годы, имеющие средства и возможности семьи (и даже жители обеих столиц), часто покупали здесь хутора и целые имения и жили с весны до осени.

С началом летнего сезона многочисленные кумысные заведения и санатории заполнялись постояльцами. Кроме того, башкирские деревни и пристанционные посёлки наводняли тысячи «диких кумысников». Они снимали дома и комнаты, покупали кумыс у башкир и лечились самостоятельно. Кумыс, проживание и обильное питание деревенскими продуктами стоили недорого, и люди даже с самыми небольшими средствами могли прожить на лечении месяц, два или целое лето.

В 1909 году среди «диких кумысников» оказался и Саша Чёрный. По всей видимости, чахоткой он не болел, но, живя в сыром и холодном для южанина климате Санкт-Петербурга, решил укрепить здоровье кумысом. В одном из стихотворений «Кумысных виршей» поэт называется себя «катарным сатириком».

Кумысная индустрия в Белебеевском уезде Уфимской губернии была заинтересована в рекламе заведений и кумысолечения в целом, что дало толчок бурному развитию различной печатной и рекламной продукции. По всей стране стали продаваться открытки с видами лечебниц, сценок приготовления кумыса и быта кумысников. Выходили  справочники (в большом ходу были «Справочники кумысника») и путеводители, которые помогали выбрать подходящую по цене и условиям лечебницу или башкирскую деревню, где можно было снять жильё. Всё это печаталось не только в Уфе или уездном городе Белебее, но и в столичных типографиях и приносило неплохой доход издателям. Можно представить, как за их чтением путники коротали время, знакомились с достопримечательностями и открывавшимися из окон вагонов видами. Поезда в то время ходили медленно, стоянки были долгими. Возможно, и Саша Чёрный приобрёл один из таких путеводителей, собираясь в дорогу или на одной из станций.

Приведу несколько выдержек из «Иллюстрированного путеводителя по Самаро-Златоустовской железной дороге», изданного в Москве в 1914 году, начиная с описания станций и их окрестностей от границы Уфимской губернии до станции Шафраново: «Около разъезда “Ик” поезд переходит из пределов Самарской в Уфимскую губернию. За разъездом переходит по железному мосту в 15 саж. реку Ик и начинается медленный подъём на перевал на холмистый узел высот, питающих истоки сначала реки Ик, а затем р. Дёму. Мимо глухой станции Приютово поезд доходит до станции Аксаково, расположенной в 12 верстах от уездного города Белебея.

По мере движения на северо-восток селения башкир с их мечетями мелькают всё чаще. Кумысолечебные заведения расположены почти у каждой станции и разъезда, начиная от Талды-Булака. Летом на каждой станции можно купить кумыс от башкир, приносящих этот напиток в бутылках для продажи ко всем поездам. В июне месяце и позже путешественник из окна вагона может полюбоваться на большие пространства степи, покрытой ковылем; белые султаны этой травы представляют красивый, пушистый ковер, с отливающими серебром волнами при ветре. На станциях башкирские дети предлагают купить у них букеты полевых цветов и ковыля. У ст. Аксаково расположено бывшее имение известного писателя С. Т. Аксакова, который в своей “Семейной хронике” и описал эту красивую местность. …Кругом обширная холмистая степь, цветущая тысячами полевых цветов, всегда освежаемая лёгким ветерком… Так как башкиры занимаются приготовлением кумыса, то в летнее время на этот участок со всех концов России съезжается много больных для лечения кумысом. Между станциями Аксаково и Раевка путь переваливает через возвышенность, являющуюся одним из отрогов Уральского хребта. Высшая точка подъёма находится между разъездами Гайна и Кайраклы, на высоте 185,59 саж. [почти 400 метров. – Я. С.] над уровнем моря. Отсюда открывается вид на огромное плато, окаймлённое со всех сторон на горизонте синеватой полоской далей. Отсюда же на восток начинается спуск в долину реки Дёмы (притока р. Белой). Первая на восток от Аксаково – ст. Глуховская. Окрестности её холмисты, покрыты лесом, лиственным и хвойным, изобилуют множеством ключей, ручейков и вообще очень живописны, почему и носят название “Русской Швейцарии”… Следующая станция Аксёново. Окрестности её так же живописны. Высокое местоположение. Здоровый чистый воздух… Ниже, на спуске к Раевке, у опушки красивой дубовой рощи, расположилась станция Шафраново. В окрестностях её много кумысолечебных заведений… кроме того, приезжие больные размещаются в башкирских деревнях: Чуракаево – в 3 вер. от станции, Чебени – 20 вер., а так же по хуторам в окрестностях на расстоянии от 2 до 20 вер. от станции».

Саша Чёрный доехал до станции Аксёново или Шафраново, а затем на лошадях (возницы бойко предлагали свои услуги на каждой остановке) отправился до деревни Чебени.

Старинная башкирская деревня Чебени на реке Дёме (сейчас она называется Чебенли) была основана башкирами-вотчинниками в конце XVIII века. В начале XX века это был довольно крупный населённый пункт. В 1906 году здесь насчитывалось 1026 жителей, которые занимались скотоводством, земледелием, пчеловодством. В деревне была мечеть, две бакалейные лавки.

«Кумысные вирши» Саши Чёрного насыщены множеством интересных деталей, рисующих природу края, быт кумысников, быт башкирской деревни тех лет. Как и вся его поэзия, при внешней ироничности стихи наполнены лиризмом, лёгкой печалью и одновременно радостью земных чувств и бытия. Начинает «Кумысные вирши» он с шутливой благодарности.

Благословен степной ковыль,

Сосцы кобыл и воздух пряный.

Обняв кумысную бутыль,

По целым дням сижу как пьяный.

После сырого и сумрачного Петербурга поэт нашёл в Башкирии не только целебный кумыс, но и душистый степной воздух, просторы и жаркое солнце.

Степное башкирское солнце

Раскрыло сияющий зев.

Завесив рубахой оконце,

Лежу, как растерзанный лев,

И с мокрым платком на затылке,

Глушу за бутылкой бутылку.

Поэт даёт зарисовки быта «диких кумысников». Это была не самая состоятельная публика – мелкие чиновники, педагоги, интеллигенция, духовенство. В дорогостоящих санаториях, например в Андреевском, где лечился А. П. Чехов, администрация занималась не только лечением, но организовывала развлечения для постояльцев – устраивались концерты на которые приглашались заезжие артисты и музыканты, была библиотека, музыкальная комната с роялем, бильярд, настольные игры. А «дикие кумысники» развлекали себя сами – общением, чтением газет, беседами на темы актуальных политических событий. Среди больных чахоткой было много молодёжи, студентов, учащихся. Они устраивали вечеринки, прогулки и поездки по окрестностям, вспыхивали курортные романы.

…У плетня на старой балкеВосемь штук сидят, как галки,Исхудалые, как тень. Восемь штук туберкулёзных,Совершенно не серьёзных,Ржут, друг друга тормоша. И башкир, хозяин старый,На раздольный звон гитарыШепчет: «Больно караша!»

…А в избе у самовараТа же пламенная параЗамечталась у окна. Пахнет йодом, мятой, спиртом,И, смеясь над бедным флиртом,В стёкла тянется луна.

Кумысники, жившие в башкирских деревнях, знакомились с повседневной жизнью местного населения, посещали народные праздники, на которые, впрочем, приезжали и постояльцы санаториев. Сохранились открытки, на которых за праздничными событиями вместе с башкирами наблюдают и кумысники – дамы с зонтиками в белых летних платьях, господа в канотье и панамах. В своих стихах Саша Чёрный не упоминает о таких праздниках в Чебенях. В 1907 году в газете «Уфимский край» был опубликован очерк петербуржца, некоего Аркадия Григорьева «Праздник зиин». В нём довольно интересно описан не только сам праздник, но и некоторые подробности жизни кумысника в башкирской деревне.

«…– Мала-мала, живи, зиин скоро будет, – соблазнял меня наш хозяин, башкир Гильман, у которого мы с женой снимали летом избу и пили кумыс. Срок нашего пребывания в степи на подножном корму уже истекал. Надо было думать о возвращении в Петербург с его раскалёнными и душными улицами.

– Больна хороша зиин, сабантуй увидишь, бик якши, – в свою очередь расписывал моей жене наш поставщик баранины, старый и жизнерадостный Мухуддин.

...В один прекрасный день во двор занимаемой нами избы ввалилась толпа деревенской молодёжи. У одного парня в руках был длинный шест, увешанный яркими цветными платками, полотенцами, поясами и обрезками ситца. Всю эту пестроту увенчивала пара “ситэков” с кожаными галошами, привязанными на вершине шеста. Процессия обходила живших в деревне кумысников и собирала пожертвования для выдачи призов победителям на предстоявших состязаниях в борьбе и скачках.

– Ару-ма? Здоров ли? – приветствовала нас весёлая компания.

Мы знали уже, в чём дело, и внесли от себя лепту, получившую своё место на том же шесте. Настроение деревни вдруг стало повышенным, предпраздничным. Башкирки принялись заготовлять угощение для приезжих гостей… Из пришедшего утром в деревню стада овец зажиточными хозяевами были отделены и заперты на дворах бараны, которые, точно предчувствуя предстоящую им печальную, хотя и почётную, роль, оглашали деревню жалобным блеянием.

…Хлопот было по горло до самого вечера. Даже важный, в белой чалме и с посохом в руках муэдзин, неторопливо шествовавший ежедневно по деревне к мечети, ускорил свою размеренную походку и имел особенно бодрый вид. Вот он, промелькнув перед глазами, скрылся в мечети, и скоро его чалма появилась в окошке высокого минарета, откуда он особо звонким на этот раз голосом призывал правоверных к молитве перед отходом ко сну.

…Сладкий утренний сон кумысников был прерван отчаянным блеянием баранов, протестовавших против заклания. Когда я, одевшись, вышел во двор, то застал своего Гильмана уже за свежеванием бараньей туши. Солнце только ещё показывалось над горизонтом. День обещал быть ясным и жарким. Вскоре на наш двор въехало несколько плетёнок с гостями. Тут были и родственники наших башкир из других деревень, и русские мужики-кунаки. Ареной для праздника служила степь за задворками деревни. Часам к 11-ти утра повалил туда народ. Отправились и мы. Перед нами открывалось зрелище многолюдного башкирского базара. Приезжие “купса” – казанские татары – заманчиво разложили свои галантереи на повозках и в наскоро сколоченных из досок шалашах… Публики было очень много. Среди башкир и почти не отличающихся от них мещеряков замечались черемисы, несколько русских мужиков в картузах, а также кумысники».

Главными событиями праздника были соревнования по борьбе, когда в круг выходили сначала мальчики, потом юноши, «…постепенно дело дошло до состязания уже вполне взрослых силачей – батыров. Зрелище становилось интересным. Башкиры оживлённо проявляли интерес к победам своих односельчан и награждали победителей кроме призов ещё аплодисментами. После борьбы наступил черёд следующего номера праздничной программы, начало которого было возвещено каким-то особым галденьем толпы и отливом её в другую сторону. Далеко в степи показалось несколько быстро движущихся предметов. Это приближался “сабантуй” – скакавшие на степных лошадях.

…Долго тянулся день. Много праздничных ощущений было пережито степными обитателями. Но и наступление прохладной ночи, быстро и без сумерек сменяющей в степи жаркий день, не остановило увеселений. Теперь в свои права вступила молодёжь. Устроились общие игры, напоминающие наши “жгуты”. В толпу башкирских девушек замешалась и одна русская. Нельзя не заметить, что во время игры мужская часть молодёжи не допускала никаких вольностей, обычно наблюдаемых в подобных случаях в русских деревнях. Недаром многие наблюдатели сходятся в том, что башкиры замечательно нравственно-чистый народ и по отношению к женщине ведут себя по-рыцарски».

Саша ЧЁРНЫЙ

Отъезд петербуржца

Середина мая и деревья голы...

Словно Третья Дума делала весну!

В зеркало смотрю я, злой и невесёлый,

Смазывая йодом щёку и десну.

Кожа облупилась, складочки и складки,

Из зрачков сочится скука многих лет.

Кто ты, худосочный, жиденький и гадкий?

Я?! О нет, не надо, ради бога, нет!

Злобно содрогаюсь в спазме эстетизма

И иду к корзинке складывать багаж:

Белая жилетка, Бальмонт, шипр и клизма,

Жёлтые ботинки, Брюсов и бандаж.

Пусть мои враги томятся в Петербурге!

Еду, еду, еду – радостно и вдруг.

Ведь не догадались думские ликурги

Запрещать на лето удирать на юг.

Синие кредитки вместо Синей Птицы

Унесут туда, где солнце, степь и тишь.

Слёзы увлажняют редкие ресницы:

Солнце... Степь и солнце вместо стен и крыш.

Был я богоборцем, был я мифотворцем

(Не забыть панаму, плащ, спермин и «код»),

Но сейчас мне ясно: только тошнотворцем,

Только тошнотворцем был я целый год...

Надо подписаться завтра на газеты,

Чтобы от культуры нашей не отстать,

Заказать плацкарту, починить штиблеты

(Сбегать к даме сердца можно нынче в пять).

К прачке и в ломбард, к дантисту-иноверцу,

К доктору – и прочь от берегов Невы!

В голове – надежды вспыхнувшего сердца,

В сердце – скептицизм усталой головы.

1909

Кумысные вирши

I

Благословен степной ковыль,

Сосцы кобыл и воздух пряный.

Обняв кумысную бутыль,

По целым дням сижу как пьяный.

За печкой свищут соловьи

И брекекекствуют лягушки.

В честь их восторженной любви

Тяну кумыс из липкой кружки.

Ленясь, смотрю на берега...

Душа вполне во власти тела –

В неделю правая нога

На девять фунтов пополнела.

Видали ль вы, как степь цветёт?

Я не видал, скажу по чести;

Должно быть, милый божий скот

Поел цветы с травою вместе.

Здесь скот весь день среди степей

Навозит, жрёт и дрыхнет праздно

(такую жизнь у нас, людей,

Мы называем буржуазной).

Благословен степной ковыль!

Я тоже сплю и обжираюсь,

И на скептический костыль

Лишь по привычке опираюсь.

Бессильно голову склоня,

Качаюсь медленно на стуле

И пью. Наверно, у меня

Хвост конский вырастет в июле.

Какой простор! Вон пара коз

Дерётся с пылкостью аяксов.

В окно влетающий навоз

Милей струи опопанакса.

А там, в углу, перед крыльцом

Сосёт рябой котёнок суку.

Сей факт с сияющим лицом

Вношу как ценный вклад в науку.

Звенит в ушах, в глазах, в ногах,

С трудом дописываю строчку,

А муха на моих стихах

Пусть за меня поставит точку.

II
Степное башкирское солнце

Раскрыло сияющий зев.

Завесив рубахой оконце,

Лежу, как растерзанный лев,

И с мокрым платком на затылке,

Глушу за бутылкой бутылку.

Войдите в моё положенье:

Я в городе солнца алкал!

Дождался – и вот без движенья,

Разинувши мёртвый оскал,

Дымящийся, мокрый и жалкий,

Смотрю в потолочные балки.

Но солнце, по счастью, залазит

Под вечер в какой-то овраг

И кровью исходит в экстазе,

Как смерти сдающийся враг.

Взлохмаченный, дикий и сонный,

К воротам иду монотонно.

В деревне мертво и безлюдно.

Башкиры в кочевья ушли,

Лишь старые идолы нудно

Сидят под плетями в пыли,

Икают кумысной отрыжкой

И чешут лениво под мышкой.

В трёхцветном окрашенном кэбе

Помещик катит на обед.

Мечеть выделяется в небе.

Коза забралась в минарет,

А голуби сели на крышу –

От сих впечатлений завишу.

Завишу душою и телом –

Ни книг, ни газет, ни людей!

Одним лишь терпеньем и делом

Спасаюсь от мрачных идей:

У мух обрываю головки

И клёцки варю на спиртовке.

III
Бронхитный исправник,

Серьёзный, как классный наставник,

С покорной тоской на лице,

Дороден, задумчив и лыс,

Сидит на крыльце и дует кумыс.

Плевритный священник

Взопрел, как берёзовый веник,

Отринул на рясе крючки,

Тощ, близорук, белобрыс –

Уставил в газету очки

И дует кумыс.

Катарный сатирик,

Истомный и хлипкий, как лирик,

С бессмысленным пробковым взглядом,

Сижу без движения рядом.

Сомлел, распустился, раскис

И дую кумыс.

«В Полтаве попался мошенник», –

Читает со вкусом священник.

«Должно быть, из левых», –

Исправник басит полусонно.

А я прошептал убеждённо:

«Из правых».

Подходит мулла в полосатом,

Пропахшем муллою халате.

Хихикает... сам-то хорош! –

Не ты ли, и льстивый и робкий,

В бутылках кумысных даёшь

Негодные пробки?

Его пятилетняя дочка

Сидит, распевая, у бочки

В весьма невоспитанной позе.

Краснею, как скромный поэт,

А дева, копаясь в навозе,

Смеётся: «Бояр! дай канфет!»

«И в Риге попался мошенник!» –

Смакует плевритный священник.

«Повесить бы подлого Витте», –

Бормочет исправник сквозь сон.

«За что же?!» и голос сердитый

Мне буркнул: «Все он...»

Пусть вешает. Должен цинично

Признаться, что мне безразлично.

Исправник глядит на муллу

И тянет ноздрями: «Вонища!»

Священник вздыхает: «Жарища!»

А я изрекаю хулу:

«Тощища!!»

 IV
Поутру пошляк-чиновник

Прибежал ко мне в экстазе:

– Дорогой мой, на семь фунтов

Пополнел я с воскресенья...

Я поник главою скорбно

И подумал: если дальше

Будет так же продолжаться,

Он поправится, пожалуй.

У реки, под тенью ивы

Я над этим долго думал...

Для чего лечить безмозглых,

Пошлых, подлых и ненужных?

Но избитым возраженьем

Сам себя опровергаю:

Кто отличит в наше время

Тех, кто нужен, от ненужных?

В самых редких положеньях

Это можно знать наверно:

Если Марков захворает,

То его лечить не стоит.

Только Марковы, к несчастью,

Все здоровы, как барбосы, –

Нервов нет, мозгов два лота

И в желудках много пищи...

У реки, под тенью ивы

Я рассматривал природу –

Видел заросли крапивы

И вульгарнейшей полыни.

Но меж ними ни единой

Благородной, пышной розы...

Отчего так редки розы?

Отчего так много дряни?!

По степям бродил в печали:

Всё коровник да репейник,

Лебеда, полынь, поганки

И глупейшая ромашка.

О, зачем в полях свободно

Не растут иные злаки –

Рожь, пшеница и картошка,

Помидоры и капуста?

Почему на хмурых соснах

Не качаются сосиски?

Почему лопух шершавый

Не из шёлковых волокон?

Ах, тогда б для всех на свете

Социальная проблема

Разрешилась моментально...

О, дурацкая природа!

Эта мысль меня так мучит,

Эта мысль меня так давит,

Что в волнении глубоком

Не могу писать я больше...

<1909>
дер. Чебени

В башкирской деревне

За тяжёлым гусем старшим

Вперевалку, тихим маршем

Гуси шли, как полк солдат.

Овцы густо напылили,

И сквозь клубы серой пыли

Пламенел густой закат.

А за овцами коровы,

Тучногруды и суровы,

Шли, мыча, плечо с плечом.

На весёлой лошадёнке

Башкирёнок щелкал звонко

Здоровеннейшим бичом.

Козы мекали трусливо

И щипали торопливо

Свежий ивовый плетень.

У плетня на старой балке

Восемь штук сидят, как галки,

Исхудалые, как тень.

Восемь штук туберкулёзных,

Совершенно не серьёзных,

Ржут, друг друга тормоша.

И башкир, хозяин старый,

На раздольный звон гитары

Шепчет: «Больно караша!»

Вкруг сгрудились башкирята.

Любопытно, как телята,

В городских гостей впились.

В стороне худая дева

С волосами королевы

Удивлённо смотрит ввысь.

Перед ней туберкулёзный

Жадно тянет дух навозный

И, ликуя, говорит –

О закатно-алой тризне,

О значительности жизни,

Об огне ееё ланит.

«Господа, пора ложиться –

Над рекой туман клубится».

– «До свиданья!», «До утра!»

Потонули в переулке

Шум шагов и хохот гулкий...

Вечер канул в вечера.

А в избе у самовара

Та же пламенная пара

Замечталась у окна.

Пахнет йодом, мятой, спиртом,

И, смеясь над бедным флиртом,

В стёкла тянется луна.

1909 (?)