Ангам Хабиров. Назар Наджми и русская поэзия

Проблема русско-башкирских литературных связей неисчерпаема. Одной из таких интересных и не до конца исследованных тем, является вопрос о влиянии русской поэзии на творчество народного поэта Башкортостана Назара Наджми.

 Родившийся вскоре после Октябрьской революции, Хабибназар Назмутдинов учился в советской школе и там познакомился с русской классической поэзией. Автобиографические записки поэта «Кто бы мог подумать...» (1974) позволяют предположить, что Хабибназар (будущий поэт Назар Наджми) был увлечен творчеством Пушкина еще в юности. Поэтому неслучайно, что впоследствии, став опытным и известным поэтом, он не раз обращался в своих произведениях к наследию русского гения.

Есть у Наджми одно стихотворение, которое по отношению к пушкинскому звучит в противоположном смысле. В известной степени оно, быть может, представляет собой стилистическую фигуру, называемую оксимороном. Речь идет о пушкинском «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» и наджмиевском «Я памятник себе не смог воздвигнуть...».

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Так писал осенью 1836 года за пять месяцев до трагической дуэли поэт, размышляя о том, какой след после себя оставит он на земле и как будут относиться потомки к его творческому наследию.

Стихотворение это не было опубликовано при жизни автора – оно осталось среди его черновиков. Лишь через несколько лет благодаря стараниям литературного наставника и учителя, замечательного русского поэта В. А. Жуковского пушкинское завещание станет достоянием читателя.

О том, какую память оставит своим соотечественникам, раздумывал и башкирский поэт Назар Наджми. Вот как звучит в подстрочном переводе начало его стихотворения:

Я памятник себе не смог воздвигнуть,

Сияющий, словно песня лучезарная.

Я был рабом времени, а где, когда

Ставился памятник рабам?

Обратите внимание: оба стихотворения – и стихотворение Пушкина, и стихотворение Наджми – не имеют конкретного заголовка.

Как любое литературное произведение, и завещание Пушкина, и размышления Наджми имеют свою историю создания и публикации. Если судить по авторской приписке, Наджми создавал свое стихотворение в течение десяти лет: с 1972 по 1982 год. В примечаниях же к пушкинскому стихотворению стоит лишь одна дата: 21 августа 1836 года. Отличаются эти стихотворения и по объему.

Еще одно, быть может, самое существенное отличие: как уже отмечалось выше, завещание Пушкина без исправлений и без купюр было опубликовано лишь спустя много лет после смерти автора; стихотворение же Наджми стало достоянием читателя еще при жизни поэта.

Однако, как нам представляется, это отнюдь не означает, что здесь все было гладко и безмятежно. Есть основание полагать, что размышления Наджми о своей творческой судьбе в некоторой степени оказались загадочными и потому вызывающими ряд вопросов. Скажем, почему он так долго работал над этим стихотворением? Было бы также небезынтересно узнать, что собой представлял, например, вариант, созданный поэтом в 1972 году? Как шла дальнейшая работа над стихотворением? На эти и другие вопросы можно найти достоверные ответы, по всей вероятности, лишь в личном архиве поэта. Так что исследователей творчества Н. Наджми ждет впереди весьма интересная и увлекательная работа.

Между прочим, загадочна и история опубликования этого стихотворения. При жизни первый и последний раз Н. Наджми включил «Я памятник себе не смог воздвигнуть...» в сборник стихов и поэм «Приближение». Сборник этот с предисловием Хакима Гиляжева вышел в издательстве «Китап» в 1994 году. Между тем Н. Наджми вполне мог бы включить свои размышления о судьбе поэта и в другие сборники. Но этого почему-то не случилось, что тоже весьма любопытно. Почему поэт так долго держал свое детище под сукном, хотя последняя точка над ним была поставлена уже в 1982 году?

Думается, Н. Наджми отнюдь не случайно открыл сборник «Приближение» именно стихотворением «Я памятник себе не смог воздвигнуть»...». Подобно автору стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...», он, видимо, чувствовал приближение конца и размышлял о судьбе родного языка, о судьбе носителя этого языка и о своей собственной судьбе.

Таким образом, даже беглый взгляд на творчество Н. Наджми позволяет найти немало точек соприкосновения его с наследием А. С. Пушкина. Но Пушкин не был единственным русским, привлекшим внимание башкирского поэта. В орбите его интересов находились и другие классики – скажем, А. С. Грибоедов, М. Ю. Лермонтов, А. А. Фет.

Не менее интересна тема влияния поэзии М. Ю. Лермонтова на творчество Н. Наджми. Складывается такое впечатление, что к нему башкирский поэт обращался даже чаще, нежели к Пушкину. Не вдаваясь в подробности, здесь мы ограничимся лишь констатацией некоторых фактов.

Увлечение Н. Наджми творчеством Лермонтова началось, пожалуй, со знаменитого «Паруса» – в 1951 году он написал одноименное стихотворение, но, как отмечал известный наджмиевед К. Ахмедьянов, не совсем удачное. Вторую попытку «приблизиться» к русскому поэту Наджми сделал спустя пятнадцать лет, напрямую используя для выражения своих дум и чаяний лермонтовское «На смерть поэта». Думы же и чаяния его оказались настолько острыми и нелицеприятными, что стихотворение это появилось в печати лишь в начале девяностых годов – в сборнике «Приближение».

В конце шестидесятых Наджми вновь обращается к лермонтовскому «Парусу»: используя в качестве эпиграфа его первую строку, создает великолепное стихотворение «Белый парус», посвященное выдающемуся татарскому поэту Хасану Туфану.

Симптоматично, что в стихах, в которых так или иначе присутствует лермонтовский дух, Наджми чаще всего выступает на его стороне, предстает перед нами как его единомышленник. Примечательно в этом плане стихотворение «Не верю, не может быть!» (1970) с пространным эпиграфом, в основе которого лежит документальный факт из послужного списка Лермонтова. Там, в частности, говорится: «...30 октября при речке Валерике поручик Лермонтов явил новый опыт хладнокровного мужества, отрезав дорогу от леса сильной партии неприятельской, из которой малая часть только обязалась спасением быстроте лошадей, а остальная уничтожена». Защищая русского собрата по перу от наветов, башкирский поэт говорит, что в безвинных аварцев, чеченцев стреляли не Лермонтовы, а Мартыновы.

В стихотворениях «Эльбрус» (1972), «Две вершины» (1972), «Сказать осмелюсь...» (1972), «Не схожи пути человечьи...» (1972), «Горы» (1983), «Дорога Лермонтова» (1985) Н. Наджми значительно обогатил наше представление о Лермонтове путем образно-эмоционального выражения своего к нему отношения. Все они, безусловно, заслуживают внимания и ждут спокойного, более серьезного изучения.

Своеобразно раскрывается смысл лермонтовской фразы «Я или бог, или никто!», использованной Назаром Наджми в качестве эпиграфа к стихотворению «Кто мы?» (1978). Последней вещью поэта, созданной под впечатлением от произведений М. Ю. Лермонтова, является его стихотворение «Кому руку подать?» (1995) – стихотворение, в котором нашло отражение сложное состояние души автора в переломные для страны годы.

Будучи поэтом философского склада ума, в поисках истины и справедливости Н. Наджми обращался к выдающемуся русскому поэту XIX века А. Фету. Стихотворение «Правда и ложь» (1982) с эпиграфом «...О, дайте мне обман!» – результат этого общения поэта с поэтом.

В орбите творческих интересов Н. Наджми находились и А. Ахматова с А. Блоком. В стихотворениях «Анне Ахматовой» (1967) и «Удел великих» (1982) он откровенно выразил свои симпатии к этим поэтам. Если Анну Ахматову Наджми сравнивает со звездой, сияющей издалека, и утверждает, что именно поэтому она была выше житейских мелочей, то в Александре Блоке он увидел другого гения и запечатлел свои мысли в следующих строках:

Наш бренный мир – не столь удобный дом,

В нем гениям не раз бывало тесно.

И пребывать не слишком долго в нем –

Удел больших поэтов, как известно.

(Перевод Ю. Нейман).

Отнюдь не безразличен был Н. Наджми к Маяковскому, к его традициям. Еще в 1949 году он написал стихотворение «Александру Матросову – пароходу и солдату», что явно напоминало «Товарищу Нетте, пароходу и человеку» и звучало почти в унисон с ним. Некоторые строки русского поэта Н. Наджми использовал в качестве поэтической детали для создания стихотворений на башкирском языке и в зрелые годы. Так, эпиграфом к стихотворению «Татарский пролив» (1977) он взял такие слова В. Маяковского: «Но я себя смирял, становясь на горло собственной песне». Стихотворение же «А я иду некрасивый и немолодой...» (1985) звучит как антитеза известной строке В. Маяковского «...Иду – красивый, двадцатидвухлетний» из его поэмы «Облако в штанах» и носит несколько шутливо-экспрессивный характер. По смыслу оно близко к стихотворению «Я памятник себе не смог воздвигнуть...».

Когда речь идет о связях Н. Наджми с русской поэзией, необходимо вспомнить и Сергея Есенина. Можно назвать целый ряд стихотворений Наджми, в которых чувствуется есенинское дыхание, есенинская манера письма. В стихотворении «Здравствуй, Бобик!» (1963), например, есть даже прямая ссылка на русского поэта. Оно было написано в ялтинском Доме творчества. В первой строфе автор знакомит читателя с «героем» своего произведения: «Дома творчества житель дворовый, славный Бобик – доверчивый пес». Далее говорится о том, какие взаимоотношения сложились между ним и поэтами, которых «стало больше в несколько раз как-никак». Основная же мысль стихотворения заключается, наверное, вот в этих строфах:

Провожал ты их к морю, где вспенен

Бег волны на прибрежной губе.

Если б жил в этом доме Есенин,

Он давно б написал о тебе.

До него мне, конечно, далеко.

Но, открыв по привычке тетрадь,

В знак приятельства, волею рока,

Я решил о тебе написать.

На поэтов других ты не сетуй,

Ныне тема в стихах – не пустяк.

Поважнее дела у поэтов,

Верь мне, Бобик: им не до собак.

(Перевод Я. Козловского).

В таком же духе написаны «Песня о корове» (1966), «Стихи о плачущем коне» (1966). Но совсем по-иному звучит стихотворение «Как можно?» (1985). Это – прямое посвящение Сергею Есенину. Оно написано в дни, когда отмечалось 90-летие русского поэта. К сожалению, пока не переведено на русский язык. В нем раскрываются эстетические взгляды Наджми: его раздумья о поэзии, о ее сути и судьбе. Поэт ратует за поэзию настоящую, глубокую, искреннюю. Поэт – от природы поэт. Вот идея, которая лежит в основе этого стихотворения.

Особую страницу в творческой биографии Н. Наджми составляют его взаимоотношения с русскими поэтами советского периода. Они были далеко не безоблачными. С большим уважением, но в то же время весьма требовательно относился к своим переводчикам, а их у него к концу жизни стало около тридцати. Трепетно-уважительно относился к редактору «Нового мира», на страницах которого печатался не раз. А. Твардовский для него был, пожалуй, совестью эпохи. И это чувство очень лаконично, очень убедительно выражено в стихотворении «На смерть поэта» (1972), в котором мы вновь «встречаемся» с Лермонтовым. На Твардовского ссылается Н. Наджми и в поэме «Единокровные» (1983):

Пал подо Ржевом мой Гиляж в бою –

Одним из тысяч был, одним из тысяч.

«Я убит подо Ржевом...»

Горчайшие строки поэта!

О трагическом времени

Было написано это...

«Я убит подо Ржевом...»

Далекого боя раскаты...

Мне казалось,

Написано это

От имени брата....

(Перевод Е. Николаевской)

В архивах республиканской печати сохранились факты, свидетельствующие о дружеских отношениях Н. Наджми с московским поэтом К. Ваншенкиным. Эта дружба была проверена годами и сопровождалась не только переводческой деятельностью, но и взаимными стихотворными посвящениями. Зато резко полемизировал Н. Наджми с другим русским поэтом – с Я. Смеляковым – по поводу его неосторожного выражения о татарском языке («Татарский язык», 1966, перевод Я. Козловского).

Не менее важное место при изучении связей Н. Наджми с русской поэзией занимают его переводы. В разное время им были переведены на башкирский язык произведения Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Маяковского и некоторых других, что, безусловно, сыграло положительную роль в его творческой деятельности.

Из архива: август 2011 г.