Галина Ишимбаева. Триады. «Аксаковский след» в творчестве Эрнста Юнгера

1

В апреле 1941 года один капитан вермахта, служивший при штабе командующего немецкой армией во Франции Штюльпнагеля, записал в своем парижском дневнике о впечатлениях, полученных во время посещения местного заведения «Монте Кристо», где работали девушки, дочери русских эмигрантов. Среди прочего выделим такую фразу: «Я сидел возле маленького меланхоличного существа двадцати лет от роду и, немного захмелев от шампанского, вел с ней беседы о Пушкине, Аксакове, Андрееве, с сыном которого она когда-то дружила»¹.

Через два года этот же офицер, проведший зиму 1942–1943 гг. на русском фронте, на Кавказе, снова в Париже, где отмечает в дневнике, что разговаривал с русским доктором Залмановым об Аксакове, Бердяеве и Розанове².

В обеих триадах Эрнста Юнгера – а это был именно он – присутствует С. Т. Аксаков. Чтобы оценить всю, на первый взгляд, странность и фантасмагоричность исторического контекста, в котором прозвучало имя русского писателя, вспомним некоторые факты биографии Эрнста Юнгера (1895–1998), немецкого писателя, публициста, эссеиста, философа.

Эрнст Юнгер с детства грезил о приключениях и при первой возможности в 1913 г., будучи гимназистом, сбежал в Африку, записавшись в Иностранный легион, из Алжира его вызволил отец. Молодой человек возвращается к учебе, но тут начинается Первая мировая война, куда Э. Юнгер отправляется добровольцем. Лейтенант райхсвера, командир роты 73-го ганноверского пехотного полка принца Альберта Прусского, он был ранен 18 раз, получил множество наград за доблесть и героизм, в том числе высший прусский военный орден Pour le merite. На войне он начал вести дневники, из которых впоследствии выросли его публицистические и художественные сочинения – например, «В стальных грозах», книга, которую на Западе сравнивают с романами о «потерянном поколении» Э. М. Ремарка и Э. Хемингуэя.

В 1920-е годы Эрнст Юнгер – лидер молодежи «со шрамами войны», так называемого «военного», или «фронтового», поколения. Он был членом «Июньского клуба», переименованного в 1924 году в «Клуб господ», который стал провозвестником «консервативной революции» в Германии и внедрял в сознание своих адептов идеи царизма и фюрерства. (Показательно, что на заседаниях «Клуба» выступал с докладами Освальд Шпенглер, там же будущий глава национал-социалистической Германии знакомил единомышленников со своей политической программой.)

Идеи «Клуба господ» о «сильной руке», которая сможет обрушить хаос демократии, пронизывали художественную прозу и публицистику Эрнста Юнгера 1920 – начала 30-х гг. В милитаристских и националистических по духу книгах «В стальных грозах» (1920), «Бой как душевное переживание» (1922), «Авантюрное сердце» (1929), «Роща 125» (1925), «Тотальная мобилизация» (1931), «Рабочий» (1932) он героизировал и мистифицировал войну, возвеличивал воина-германца, прославлял «великую миссию» немецкого солдата.

Эмигрировавший из фашистского фатерланда Клаус Манн хлестко написал по этому поводу: «…современная война! Кого не ужаснет ее убийственное тупоумие, ее апокалипсический идиотизм? Надо быть истеричным романтиком, как Эрнст Юнгер, чтобы находить удовольствие в опустошительных ужасах “материальной битвы”. Будучи цивилизованным человеком, являешься естественным пацифистом, как же иначе?»³

Цивилизованный человек, Э. Юнгер не был пацифистом – он был военным, фронтовым офицером с четким представлением о воинской доблести. С середины 1920-х гг. и после Веймарской республики, в первые годы рейха, он сотрудничал с журналами «Штальхельм», «Арминиус», «Комменден», «Видерштанд», где опубликовал множество политических статей национально-революционного характера, издавал и редактировал националистические антологии, продолжал проповедовать идеи «консервативной революции», «революционного национализма», «элитарного национализма». Поэтому Ф. Леннарц в справочнике «Писатель нашего времени» (1938) имел все основания аттестовать Э. Юнгера как «великого пролагателя путей к возрождению Германии»⁴. Несомненно прав и юнгеровед Г. Кайзер, заметивший, что писатель «нарисовал картину национал-социалистического государства незадолго до того, как оно стало действительностью»⁵.

За Эрнстом Юнгером тянется шлейф национал-социалиста, запятнавшего себя союзом с Третьим рейхом, талантливым певцом которого он был. Для всех было очевидно, что Юнгер великолепно владеет пером и произведения его безусловно находятся на территории настоящего искусства. Но его идеология никак не вписывается в антифашистский и антивоенный контекст, поэтому зачастую у его читателей и исследователей его творчества появлялось большое искушение проявить благодушие и эстетический аморализм. Иначе говоря, последовать Оскару Уайльду, однажды заявившему: «То обстоятельство, что человек – отравитель, не может служить аргументом против его прозы».

Однако все не так просто, потому что Эрнст Юнгер подобен двуликому Янусу: имея национально-патриотические убеждения, он никогда не доверял нацистской идеологии. Дважды, в 1927 и 1933 гг., он отклонил предложенный Гитлером мандат в рейхстаг от НСДАП. Он был в числе тех немногих писателей, обласканных властью, которые отказались от звания академика Прусской академии: летом 1933 г. не принял членства в Немецкой академии поэзии, куда его избрали как признанного автора книг о войне и яркого публициста. Он демонстративно приютил в своем доме семью друга, большевика Эрнста Никиша, брошенного после переворота 1933 г. в концлагерь. Он позволял себе публично оскорблять Геббельса. И он был объектом слежки гестапо, пережив несколько обысков в 1933, 1934, 1940-х годах.

Духовно свободный человек, не изменявший самому себе ни при каких обстоятельствах, Эрнст Юнгер во второй половине 1930-х гг. уходит во «внутреннюю эмиграцию», что проявляется в дистанцировании от общественной жизни и в переезде из Берлина в провинциальный Гослар. В символической и аллегорической повести 1939 г. «На мраморных скалах» (самый образ этих скал прочитывается как поэтическая параллель к флоберовской «башне из слоновой кости») зазвучит замаскированная оппозиционность Э. Юнгера режиму. Конфликт между варварством и культурой – так можно определить причины противостояния орд лесничего и двух ученых-отшельников, вынужденных в конце концов покинуть страну.

Подобный конфликт переживал и сам Эрнст Юнгер, который, однако, не имел возможности, да и не хотел уезжать из страны. И в августе 1939 г. период частной жизни, куда он спрятался от публицистики и политики, закончился после его мобилизации в чине капитана в вермахт и отправки на Западный фронт. Вскоре он был назначен в штаб оккупационных сил Третьего рейха и оказался при штабе германского военного командования в Париже, где ходил в штатском (на это ему было дано исключительное право) и вел артистически-богемный образ жизни, пропадая в букинистических магазинах, музеях и кафе, встречаясь с Пикассо, Селином, Мораном и др.

Непосредственный начальник Э. Юнгера  Штюльпнагель был казнен за участие в «заговоре генералов» 20 июня 1944 года против Гитлера. Эрнст Юнгер был допрошен как свидетель и избежал суда и репрессий только благодаря личному заступничеству Гитлера (ефрейтор Первой мировой, фюрер был захвачен пафосом ранних книг Юнгера с их прославлением воина и духа войны). Но его все же увольняют из армии за политическую неблагонадежность и близость к кругу заговорщиков фон Штаффенберга, что, кстати, впоследствии, после падения нацистского режима, помогло ему избежать тюрьмы.

Поверженная Германия тем не менее запретила издание произведений Эрнста Юнгера, который, опираясь на учение Дарвина о борьбе за существование и на книгу Ницше «Воля к власти», трактовал войну как стихийное выражение биологических законов, как проявление витализма и естественного желания человека самоутвердиться в этом мире (цензурный запрет будет снят только в 1949 г.).

Феномен Э. Юнгера в том, что, будучи национал-патриотом, он не был апологетом нацистской войны и нацизма как таковых, подобно Г. Гримму, Э. Г. Кольбенхейеру, Г. Ф. Блунку, Ф. Гризе, Г. Йосту. Он был слишком неортодоксален и самодостаточен в своем развитии, которое происходило по законам его, юнгеровского, имманентного представления о философии жизни, чтобы обрести искомый космический идеал в убогой реальности Третьего рейха. Юнгер не примыкал ни к одной партии, не разделял ни одно из популярных общественно-философских течений своего времени – ни фашизм, ни марксизм, ни экзистенциализм.

И вот здесь необходимо прервать хронологически последовательное изложение биографии Эрнста Юнгера, чтобы понять всю неслучайность – я бы даже сказала, закономерность – присутствия имени Сергея Аксакова в юнгеровских триадах, процитированных в самом начале этой статьи.

В их судьбах, судьбах людей, разведенных во времени и пространстве (Аксаков родился почти на двести лет раньше, чем Юнгер, на излете екатерининского века), есть внутренне родство и некая перекличка. Выделим в биографии Сергея Тимофеевича Аксакова (1791–1859), писателя, критика, мемуариста, государственного чиновника и общественного деятеля, то, что, на наш взгляд, так или иначе стыкуется с данными из жизни Эрнста Юнгера.

Историческое время С. Аксакова не в пример юнгеровскому спокойное: XIX век не знал потрясений XX столетия, однако тоже проходил в обстановке идеологических споров и баталий. С. Аксаков, подобно Э. Юнгеру, не вписывался ни в одну их готовых идеологических схем – недаром называл себя человеком «совершенно чуждым всех исключительных направлений». Он не принимал участия в полемике романтиков и классицистов, причисляя себя к «партии умеренных»; отец двух славянофилов, Константина и Ивана, он не был собственно славянофилом, не разделяя взглядов своих сыновей и их единомышленников, не был, однако, и западником, тем более революционным демократом, оставаясь национальным патриотом.

В этой связи, на наш взгляд, особенно показательны акценты, которые расставляет Э. Юнгер, чуткий к вопросам национальных интересов, по прочтении «Семейной хроники»: он находит там «потрясающе живые картины колонизации русскими их Востока»⁶ – по сути дела, находит историю становления Российской империи.

С. Аксаков, как и Э. Юнгер, серьезно занимался журналистикой, сотрудничая в журналах «Вестник Европы», «Московский вестник», «Московский телеграф», «Галатея», «Молва», «Атеней», а это накладывает отпечаток на способы художественного осмысления действительности.

С. Аксаков тоже находился в непростых отношениях с государственной властью. Чиновник, служивший в Московском цензурном комитете (в какое-то время даже председатель этого комитета), он имел репутацию не лояльного к власти человека, испытывал цензурные трудности при публикации отдельных своих произведений (прежде всего «Записок ружейного охотника Оренбургской области» и «Семейной хроники»), стал фигурантом дела, открытого Третьим отделением, и только заступничество князя А. А. Шаховского перед А. Х. Бенкендорфом спасло его от неприятностей.

В отличие от Э. Юнгера, отказавшегося от вступления в Прусскую академию, С. Аксаков принял членство в Имперской Санкт-Петербургской академии наук, но, как и Юнгер, пытался в какие-то периоды своей жизни пересмотреть отношения с властью: в конце 1830-х гг., например, он уволился с государственной службы и занялся хозяйственными и семейными делами.

Как видим, частная и общественная жизнь Э. Юнгера явно резонирует с аксаковской.

2

Эрнст Юнгер был великим читателем и знатоком мировой литературы. Он дружил с Андре Жидом, Жаком Кокто, Генри Миллером, Луи-Фердинандом Селином, чье творчество, разумеется, хорошо знал, встречался с почитаемым им Борхесом. Излюбленное чтение Юнгера – Гомер, Гесиод, Гераклит, «Эдда», «Тысяча и одна ночь», Гете, Шиллер, Гельдерлин, Новалис, Гофман, Ницше, Гюисманс, Достоевский и др. Центонное творчество Э. Юнгера насквозь аллюзивно, пронизано явными и скрытыми цитатами из множества авторов и продолжает традицию позднеантичных писателей и отцов Церкви, вплетавших в свои сочинения многочисленные заимствования из работ предшественников.

С. Т. Аксаков тоже находился в центре интеллектуальной жизни своего времени, знал и любил русскую и мировую литературу. Круг его общения в разные годы составляли Г. Р. Державин, А. С. Шишков, Н. В. Гоголь, И. С. Тургенев, Ф. И. Тютчев, В. Г. Белинский, М. С. Щепкин, Т. Н. Грановский, М. П. Погодин, Н. И. Надеждин, М. Н. Загоскин, И. В. и П. В. Киреевский, Ю. Ф. Самарин. А. С. Хомяков и др. Он переводил на русский язык сочинения Софокла, Мольера, Буало, В. Скотта. В ранний период творчества С. Т. Аксаков писал, опираясь на традиции Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского, А. С. Пушкина. Его зрелое творчество стало предвосхищением золотого века русской литературы.

В этой связи не могу не процитировать публициста, философа и литературоведа В. В. Кожинова. Среди множества работ, посвященных С. Т. Аксакову, концептуально важна глава из его монографии «Победы и беды России», где пересматривается представление об Аксакове как о писателе второго эшелона русской литературы XIX века. Автор доказывает, что «Семейную хронику» с определенной точки зрения можно считать «истоком классической русской прозы», что «это своего рода сердцевинное явление отечественной литературы, животворные токи которого пронизывают ее всю целиком». Приведя высказывание И. С. Тургенева о «Семейной хронике»: «Вот он, настоящий тон и стиль, вот русская жизнь, вот задатки будущего русского романа», В. В. Кожинов заключает: «И можно с полным правом сказать, что аксаковская книга стала своего рода прообразом величайших “семейных романов” – “Войны и мира” и “Анны Карениной”, “Подростка” и “Братьев Карамазовых”»⁷.

Если проза Аксакова стала родоначальницей великой русской литературы, то проза Юнгера – это своего рода энциклопедия немецкой и мировой литературы. Совершенно справедливо об этом написал Х.-П. Шварц, заметивший почти полвека тому назад: «Юнгер разбрасывает по своим книгам цитаты, как семена»8. Исследователь воспользовался метафорическим образом, который отметил сам Юнгер, взяв в качестве эпиграфа к собственной книге «Сердце искателя приключений истины» слова Иоганна Георга Гамана: «Семя всего, что есть в моем уме, я нахожу везде».

С. Аксаков и Э. Юнгер пишут такие книги, которые находятся в особых отношениях с Литературой. Сочинения первого содержат в себе «семена» будущих романов Толстого и Достоевского, второго – предшествующей и современной литературы.

3

После Первой мировой войны и службы в армии Э. Юнгер учился в Лейпцигском университете на факультете философии и биологии. Как и В. Набоков, он собирал насекомых (Юнгер признан мировым научным сообществом как выдающийся энтомолог, которому принадлежит одна из крупнейших в мире коллекций жуков). Как В. Бианки, М. Пришвин и В. Песков, он описывал представителей флоры и фауны, – и этот интерес сохранится у него на всю жизнь. В последние десятилетия он жил в местечке Вильфлинген (Южный Вюртемберг), в доме бывшего лесничества, буквально растворенный в природе, которая по-прежнему являлась главным предметом переживания и главной героиней его творчества.

Мир, в который с раннего детства и на протяжении всей жизни был погружен С. Аксаков, – тоже природный. Помещик, владелец земель, он неразрывными нитями был связан с родной природой, к которой испытывал поэтическую страсть, – и в этом смысле он родствен тем же Набокову, Бианки, Пришвину, Пескову. Его глубокое проникновение в жизнь богатой и щедрой природы происходило главным образом во время самой разнообразной охоты – от сбора грибов и ловли бабочек до рыбной ловли и промысла мелкой и крупной дичи.

Интересен процесс зарождения и становления художественного или публицистического замысла Э. Юнгера и С. Аксакова. Оба принадлежат к числу писателей, ведших дневники, в которых не просто фиксируют события, но занимаются саморефлексией, проговаривая и осмысляя то, что впоследствии обретет законченную форму романа, повести, новеллы, статьи. С другой стороны, те же вопросы они любили обсуждать в личных беседах и в письмах.

Э. Юнгер адресовался к младшему брату, философу Фридриху Георгу, с которым его связывали доверительные отношения. Они выступали друг для друга первыми читателями и критиками – можно говорить об их сотворчестве, рожденном из устного или письменного сообщения. Это, кстати, в некоторой степени объясняет то, что сочинения братьев имеют философско-поэтическую форму: строй мысли Фридриха Георга поэтичен, Эрнста – метафизичен; у одного философия осмысляется как поэтический акт, у другого – поэзия как философский.

С. Аксаков, знаток и вдохновенный певец российских пейзажей, растений и животных, тоже поэтически философичен в своем творчестве, основные темы которого были сформулированы в охотничьих дневниках. В течение долгих лет он рассказывал семейные предания, бесконечно исповедовался родным и друзьям (особенная духовная близость связывала его с братом Н. Т. Аксаковым, который 12 лет был губернским предводителем Симбирской губернии), и из этих воспоминаний и устных рассказов впоследствии возникла его мемуарно-автобиографическая трилогия «Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука» и «Воспоминания».

С. Аксакова и Э. Юнгера, проводников национальных идей, роднят наблюдательность, пытливость, любовь к природе, знание сельской жизни. В творчестве же их интересует поэзия обыденного – особое внимание они уделяли изображению самого процесса опредмечивания человеческого бытия. Эмпирический, образный, чувственный уровень обобщений, характерный для дискурса Юнгера, типологически близок способу мировидения, порождаемого определенным ходом мысли и ведущего к определенной организации поэтического пространства, Аксакова.

С последним связаны и удивительные тематические переклички. В аксаковских сборниках «Записки об уженье рыбы», «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии», «Рассказы и воспоминания охотника о разных охотах» можно найти «семя» (вновь воспользуемся уже прозвучавшим образом) некоторых новелл из сборника Эрнста Юнгера «Сердце искателя приключений» (например, «Тигровая лилия», «Синие ужи», «Из прибрежных находок I», «Старший лесничий», «Дары моря» и др.). Оба, поэты и знатоки природы, пишут о том, чему были свидетелями, что сами видели и слышали, в чем принимали участие. Оба чуждаются эстетского любования природой, выступают как следопыты, натуралисты, исследователи, проникающие в таинства окружающего мира.

Э. Юнгер, как и С. Аксаков, не столько сочиняет какой-то сюжет, а раскрывает себя – наблюдателя, постигающего тайны природы, а через них и человека, связанного с миром Божиим, ибо подлинным лирическим героем их прозы, которую отличают острота взгляда, острота пера и особая эпическая повествовательная манера, является именно человек. И это неудивительно: сходный опыт бытия и субъективного переживания рождал сходную рефлексию, чистую поэзию с укорененной глубокой философской мыслью.

Полагаю, что Э. Юнгеру в творчестве С. Аксакова могло импонировать и внимание к темам сна. По убеждению немецкого писателя, «все спелые плоды, которые дарит нам дневная сторона жизни, созрели на ее ночной стороне»⁹. На «ночной стороне» «созрели» многие книги Э. Юнгера – и самая его знаменитая, антиутопия «Гелиополис». Конечно, в снах, которые описывает С. Аксаков, нет изощренного психологизма, присущего сновидческим опусам Э. Юнгера, в которых он одновременно наблюдает за тем, кто участвует в событиях сна, и сам оказывается этим участником, выступая таким образом и героем, и автором-повествователем, что ведет к усложнению структуры текста. Но это обстоятельство в какой-то мере можно объяснить тем, что на смену классическому реализму, в русле которого всецело находился С. Аксаков, пришла эпоха модерна с новыми методологическими установками в искусстве, которые во многом определили особенности поэтического мышления и стиля Э. Юнгера.

Чтобы закольцевать сюжет о триадах, обращусь к свидетельству переводчика и литературоведа Ю. Архипова, который встречался с престарелым писателем. На вопрос о наиболее сильных впечатлениях от русской литературы Эрнст Юнгер ответил: Достоевский, Горький, Аксаков¹⁰.

Получается, что С. Аксаков был спутником жизни Э. Юнгера на протяжении многих и многих лет. И речь должна идти не только о читательских пристрастиях немецкого писателя, в отношении С. Аксакова неизменных, но и о внутреннем и одновременно типологическом родстве между автором «Семейной хроники» и автором «Гелиополиса» – при всей разности их стилей и стилистик. Оба на основе субъективного переживания национальной идеи и природы как прародины нации шли к осмыслению, к рефлексии, и оба имеют поэтизирующее мышление чутких к миру и слову людей.

Примечания:

1 Юнгер Э. Излучения. Первый Парижский дневник. СПб, 2002. 6.4.41.

2 Юнгер Э. Излучения. Второй парижский дневник. СПб, 2002. 15.4.43.

3 Манн К. На повороте. М., 1991. С. 412.

4 Lennartz F. Die Dichter unserer Zeit. Stuttgart, 1938. S. 145.

5 Kaiser H. Mythos, Rausch und Reaction. Der Weg Gottfried Benns und Ernst Jungers. Berlin, 1962. S. 152.

6 Архипов Ю. Мафусаил немецкой словесности (О нем знали все, но читали его единицы) // Аксаковский сборник. № 2. Уфа, 1998. С. 180.

7 Кожинов В.В. Победы и беды России. М., 2002. С.95-108.

8 Schwarz H.-P. Der conservative Anarchist. Freiburg, 1962. S.249.

9 Цит. по: Михайловский А. Послесловие // Юнгер Э. Сердце искателя приключений. М., 2004. С. 245.

10 Архипов Ю. Мафусаил немецкой словесности (О нем знали все, но читали его единицы) // Аксаковский сборник. № 2. Уфа, 1998. С. 180.

Из архива: сентябрь 2011 г.