№10.2026. Анатолий Чечуха. Цитаты из жизни легенды

В первый раз Бориса Леонидовича Попова я увидел в Педуниверситете. Не могу сказать – познакомился: я довольно хорошо знал его – по публикациям, разумеется, и прежде всего в сборнике «Живая память», а тут именно увидел: очки, неизменная шляпа, заинтересованный взгляд… Хотел бы продолжить описание той давней встречи, но не помню ни причины, по которой собрались краеведы (к ним я в то время как-то неожиданно для самого себя примкнул), ни даже года, когда это происходило. Может, всё потому, что самым интересным в тот день лично для меня оказался Борис Леонидович?

Именно тогда я услышал его шуточное «некто Б. Попов» – так в шутку представлялся он людям, знающим его только по газетным публикациям. А публикаций таких к тому времени набралось уж сотни три, если не больше – уже много лет в местных изданиях печатались его статьи и воспоминания. Но лично меня почему-то прежде всего интересовали его воспоминания о годах 30-х – о первых советских новогодних ёлках, о приезде легендарного полярника Эрнста Кренкеля и факельном шествии в его честь, о госпитале на Тукаевской улице, о цирковых представлениях – Б. Л. Попов крайне избирательно и точно заполнял белые пятна в моих знаниях.

Особо в его статьях впечатляло то, что он почти всегда приводил полноразмерные, если можно так выразиться, Ф. И. О., то есть не ограничивался, как это, к сожалению, принято в исторических, да и краеведческих исследованиях, одними лишь инициалами с фамилией. Лично для меня это было, скажем так, курсом ликбеза – ликвидацией безграмотного (да, пожалуй, и неуважительного) отношения к людям, которые были до нас, которые «лепили» нашу историю – города, республики, страны (а иногда и всего мира), складывая её – кто из крупных блоков, кто из простых кирпичиков. А в газетах их и вовсе лишали имён и отчеств: сначала они были г. г. (господа), затем – тов. (товарищи). Попробуйте-ка сегодня узнать, как звали председателей уфимских райисполкомов или секретарей райкомов – не получится! А ведь в своё время они были ой как на слуху. Я уж не говорю о руководителях строек, заводов… Некоторым из них повезло (только не воспринимайте это как чёрный юмор): они похоронены в Уфе и потому попали на сайт «Помним ме», а потому при желании их имена можно «расшифровать».

И сколько же имён Борис Леонидович фактически спас от забвения! Ведь за свою долгую жизнь он встречался со многими людьми, без которых история Уфы, пусть даже и на уровне истории частной, не может называться полной! Именно спас, и именно имён, ведь с фамилиями, как я уже говорил, у нас всё в порядке. А вот имена, повторю, многих действующих лиц истории в подавляющем большинстве случаев на страницах газет и книг «зашифрованы» в виде инициалов. Впрочем, я отвлёкся…

Работая в архиве, сложно ошибиться с именами, датами, событиями (хотя, конечно, для безошибочной работы нужна подготовка и мастерство – сколько коварно грубых ошибок сделано благодаря неверному толкованию когда-то давно попавшего на бумагу напечатанного и тем более рукописного текста). Но специфика Попова как краеведа заключалась не в цитировании или анализировании архивных материалов, а в «цитировании событий» из его собственной жизни. Что, кстати, порой гораздо интереснее, а для очень многих читателей и предпочтительнее. Записывая свои детские и юношеские воспоминания, он обычно делал это «на слух», по памяти, и делал это мастерски – увлекательно и убедительно. А проверить некую не попавшую в газеты информацию при отсутствии за давностью лет свидетелей – почти невозможно. Либо такая проверка невозможна по причине, мягко говоря, неважной памяти свидетелей-очевидцев и далеко неочевидных фактов, вытекающих из их воспоминаний, – не зря ведь существует выражение «врёт как свидетель».

Но в том-то и дело, что свидетелем Бориса Леонидовича я бы не назвал – при его интересе к жизни, его неподдельной любви к людям, он сам был деятельным участником исторических явлений или происшествий, действующим лицом. Может, и не главным, но компетентным и талантливым точно. Что при его цепкой, я бы даже сказал, феноменальной памяти на события (если это действительно были события, достойные внимания) и на людей, при его несомненном литературном даре позволяло выстраивать почти живую картинку давнего прошлого.

Во всяком случае, общаясь (ещё лет тридцать назад) с другими очевидцами описанных Поповым эпизодов уфимской истории 30-х годов прошлого века, читая газеты давних лет, а также обращаясь к фотографиям из частных собраний, которые Борис Леонидович, скорее всего, видеть не мог, серьёзных противоречий с той уфимской «картинкой», которая закрепилась в моей голове благодаря его, безусловно субъективным, публикациям и устным рассказам, я не встретил.

Хотя сбои памяти, конечно, случались и у Попова (а кто этим не грешит?), о чём он сам поведал как-то в одной из своих статей. В связи с этим всплывает один казус. В статье «Подарок детсадовского друга» («Вечерняя Уфа» от 28 сентября 2006 г.) читаем: «Лёвин отец, Александр Ульянович Новоженин, в 30-х годах был назначен руководителем строительства уфимских трамвайных путей…» Ульянович – что и говорить, отчество редкое, вот и компьютер вместе со мной сомневается и подчёркивает его красным… Хотя вроде бы Ульян (церк. Иулиан) есть и в словаре имён, но всё равно что-то настораживало. Попов пишет, что Новоженин был репрессирован, только вот в «Книге памяти РБ» этого имени я не нашёл. Зато обнаружил упоминание о нём в газете «Красная Башкирия» в репортаже о пуске трамвая в Уфе 1 февраля 1937 г. Правда, сам Новоженин, выступив автором одной из «трамвайных» статей, подписался вот так: «Новоженин А. Г., нач. уфимской городской железной дороги». А как же Ульянович? Попробуйте-ка быстренько произнести Гурьянович, да ещё смягчая звук Р – не правда ли, получается Ульянович? Тем более что Боря Попов в детстве возможно и слышал-то это отчество лишь несколько раз.

В деле сохранения памяти Попов, безусловно, преуспел. Хотя странным было бы, если бы такой увлечённый, как он, коллекционер забывал что-то интересное. А коллекционировал Борис Леонидович не только марки и монеты, но и значки и открытки, книги и фотографии… – думаю, что для оглашения всего списка увлечений понадобилась бы страничка. Помню, для какой-то моей статьи о дореволюционном российском парламенте он, подобно магу, вытащил откуда-то сразу два посвящённых Государственной Думе жетона – 1906 и 1907 гг. До сего дня жалею, что мало интересовался собранием его артефактов, а ведь у него определённо были такие вещи, которые сейчас и найти-то даже для фотокопирования почти немыслимо. Могу смело утверждать это хотя бы уже по тем открыткам и книгам, что перед отъездом в Тюмень он подарил 17-й детской библиотеке Уфы.

Но один невероятно ёмкий по содержанию артефакт он предназначил конкретно для меня. Зная о моём интересе к истории медицины Уфы (к ней имели отношение мои бабушки и мать), он передал мне выпускной альбом Башкирского мединститута 1939 года – не только с великолепными видами Уфы конца 1930-х, не только со «сценами» из жизни института и фотографиями студентов, но и с портретами преподавателей (среди которых был и его отец). Многие из этих людей упоминались в статьях Бориса Леонидовича. Я тогда воспринял этот подарок как намёк на то, что статьи Б. Л. Попова иногда стоит печатать повторно – с новыми старыми фотографиями, конечно. Принёс он как-то мне для копирования и небольшой альбом со снимками из его детства. А вот фотовидами Уфы, сделанными им самим, я почему-то в своё время не поинтересовался…

Лет двадцать назад я, возможно, несколько наивно писал: «При обращении к Попову, так и тянет спросить: “Борис Леонидович, а стихов Вы никогда не писали?” А он, нисколько не удивившись, отвечает, что имя и отчество обязывают. Да и фамилия его, как у Б. Л. Пастернака, тоже начинается на П».

Артистично ответить он мог, впрочем, практически на любой вопрос. У него и работа была такая – отвечать на вопросы – в библиотечном техникуме Б. Л. Попов преподавал историю и основы научного атеизма. Честно отрабатывая свой хлеб, он не упускал случая рассказать, как бегал к стоявшей недалеко от дома – на углу Пушкинской и Аксаковской – Никольской церкви, где, потешаясь над проходившими священниками, кричал вместе с друзьями-мальчишками: «Господи, благослови!» Рассказывал о своих встречах с Петром Фёдоровичем Ищериковым – едва ли не единственным уфимцем, публично выступавшим против сноса 300-летней Троицкой церкви.

Вообще феномен хорошего преподавателя истории недавнего советского прошлого как раз в том и заключался, чтобы через частокол общедоступных фактов разглядеть нечто другое и «подтолкнуть» учеников к нестандартным выводам. И чтобы даже в критике основ религиозного мировоззрения разумный слушатель смог бы усмотреть некую, тщательно замаскированную суть.

Прирождённый оратор, Попов мог говорить едва ли не часами. И когда он начинал рассказывать о техникуме, почти на три десятилетия ставшем для него вторым домом, становилось ясным, как повезло его ученикам, как повезло ему самому, что он работал именно в Уфимском библиотечном. Судя лишь по небольшому списку предметов, включённых в программу техникума, выпускники его должны были походить на известного Фоку – на все руки доку: они изучали зарубежную и русскую литературу, отдельно литературу детскую, библиографию, организацию библиотечных фондов и каталогов, плакатное, переплётное, клубное дело, машинопись. От себя Борис Леонидович мог добавить фотодело, а также основы работы журналиста и сценариста: редкий вечер смеха, КВН, капустник проходил не по его сценариям.

Однажды из-под его пера вышел сценарий вечера «Моя профессия». Тогда и появились строки:

Мы несём с собой светильник знанья,

Гоним прочь невежество и тьму.

Не нужны нам слава и признанье,

Служим мы народу своему.

Ни один вечер в техникуме позже не проходил без этого «Марша молодых библиотекарей». И лишь ставшие впоследствии «аполитичными» слова «Помощник партии в борьбе за человека» похоронили традицию хорового пения всем залом. Ту борьбу за человека та партия, как известно, проиграла. Но Попова это не коснулось, ему продолжали писать, звонить и заходить в гости бывшие его ученицы и ученики.

…В октябрьский день 2006-го Борис Леонидович прогуливался по аллее у Дома печати, а фотограф «Вечерней Уфы» Булат Гайнетдинов занимался фотофиксацией этого полезного занятия: приближалось 80-летие постоянного автора газеты Попова, и по этому поводу готовился материал. Булат сделал, наверное, уже десятки снимков, но всё что-то ему не нравилось. Возможно, он хотел, чтобы Попов выглядел хотя бы немножко как важная персона, как известный всем дед-краевед. А краевед шёл и ничто в нём не выдавало знаменитость: всё те же очки, неизменная шляпа, заинтересованный взгляд… Но уже тогда он был легендой.