№9.2026. Виталий Фёдоров. «Привѣтъ изъ Уфы!»

Первая в мире почтовая карточка была выпущена в Австро-Венгрии в 1869 году. Она была без рисунка, лишь с отпечатанной почтовой маркой с портретом императора Франца-Иосифа. 16 июля 1870 года книгопродавец Шварц из Ольденбурга выпустил первую иллюстрированную открытку (т. е. открытое, не запечатанное в конверте письмо) – на её адресной стороне помещалась виньетка с изображением артиллериста с пушкой. В России бланки первых открытых немаркированных писем выпущены почтовым ведомством в 1871 году. 8 ноября цензурным комитетом этого ведомства было дано разрешение на выпуск открытых писем 9 открыток с видами Санкт-Петербурга. С этой даты ведёт свой отсчёт история видовой открытки в России.

Сегодня трудно представить, какой необыкновенной популярностью стали пользоваться почтовые открытки сразу после их появления! Издатели с трудом удовлетворяли небывалый спрос на них, беспрестанно допечатывали тиражи, переиздавали снова и снова «старые» серии. В работе постоянно находились «с нетерпением ожидаемые новинки», о выходе каждой новой серии открыток, как о весьма важном событии, извещали газеты.

До наших дней дошла не одна сотня старинных открыток, сохранивших трогательные виды дореволюционной Уфы, ныне во многом канувшей в Лету. Но не только лицевая сторона открытки является ныне полноправным историческим документом! Не меньший интерес представляют тексты, сохранившиеся на обороте. Так, самая ранняя датированная уфимская открытка – литография «Привет из Уфы» издания Ольги Фёдоровны Герман, замечательна тем, что письмо на ней является автографом Н. М. Богдановича[1], уфимского губернатора в 1896–1903 гг.: «Н. де Богданович, губернатор Уфы, благодарит господина Поля Лаббе за его добрую память и посылает ему наилучшие пожелания с новым годом, надеясь по-прежнему иметь честь и удовольствие принимать его в Уфе. 12 января 1899». На открытке три сюжета – «Вид города Уфы с реки Белой», «Собор», «Ушаковский парк».

Прислушаемся к голосам людей, оставивших автографы на оборотной стороне «уфимских» открыток. В большинстве случаев это уфимцы, иногда – приезжие, изредка – люди, не имеющие отношения к Уфе и Башкирии. Тексты открыток бесконечно разнообразны по содержанию. Ведь они писались людьми разных социальных уровней и занятий, разных наклонностей, охваченными разными заботами и разным настроением. Одни письма написаны в радости, другие – в горе, третьи – в порыве хозяйственного рвения. Порой рукой писавшего водил гнев, порой – страх. Одни открытки содержат изъявления высоких чувств, другие – пустые, необязательные слова. В целом же тексты «открыточной уфимианы» можно сравнить с разбитым на тысячи кусков громадным зеркалом, каждый осколок которого запечатлел небольшую, случайно отразившуюся в нем частицу давно исчезнувшего мира.

Чаще всего, конечно, открытки содержат приветы и поздравления. Вот характерный образчик:

«Дорогая Марфуша поздравляю я ВАС [крупными буквами написано поверх “тебя”] с днем вашего Ангела и желаю всего наилучего Главное здаровье ниско кланеюся вам всем Груша». Открытка отправлена 30 июня 1909 года из Уфы в Санкт-Петербург «Марфе Тихановне Г-же Вавиной». Письмо малограмотное, написано корявым почерком. Очевидно, его автор и адресат – мещане.

Иной социальный слой представлен открыткой «Центральная улица», отправленной из Уфы 6 апреля 1911 года в местечко Усвяты Витебской губ. «Ея Высокоблагородию Казимире Адольфовне Крапивиной»: «Христос Воскрес! Дорогая Казимира Адольфовна, сердечно поздравляем Вас, Петра Геннадиевича и детишек с праздником и желаем Вам всего лучшего. Целуем крепко К. и М. Валентинович».

А вот открытка, отправленная из Уфы 16 июля 1912 года по адресу: «Завод Сатка Сам. Зл. Ж. Д. Театр. Марии Николаевне Арбениной»: «Тоскливо и пусто стало с Вашим отъездом. Была в театре последний раз на пьесе “Кухня ведьмы”. В антракте не хватает Вас, хочется пойти за кулисы. Уже три дня не была там, т. е. в саду. 15-го мама уехала на воды. Теперь я одна хозяйничаю. Сижу вечерами и думаю, как-то вы играете, волнуетесь, и одним словом нахожусь с Вами и вижу Ваш успех. Напишите, как дела и успех, это меня интересует. Привет Гл. Вик. и кто меня еще помнит. Целую Вас крепко. Нина. Поклон от меня Р. Тор… <нрзб>».

А на лицевой стороне открытки приписка: «Маруся! Вспомните, как у этого мыса мы сидели на мели. Служу в противной Управе, а мысли с Вами. Напишите, куда Вам писать и послать карточку. Всего хорошего. Н.». На открытке изображено устье реки Демы. Какая тоска звучит в словах интеллигентной провинциальной барышни Нины!

Совсем не волнуют духовные проблемы некоего Кирю, отправившего открытку с изображением Южной набережной в Уфе «Г-же Лапшиной Пелагеи Степановне» в г. Царицын 10 сентября 1909 года. Игнорируя знаки препинания, он пишет, охваченный заботой о своём «спорке»: «Дорогая мама мы пока здоровы Слава Богу. Мама прошу вас привезите мне мой спорок с моей меховой шубы, потому что я буду здавать на фабрики хлопок а он пыльный Мне без старой шубы нельзя а если новую сошью то ее жалко будет надевать. Мне придется зимой ездить на лошадях верст за 10 или за 8. Поэтому я хочу опять накрыть старую шубу, только вы незабудьте его тоесть спорок-то – ну досвиданья ост. Ваш Киря. Клавдя и Гуля кланяются».

Империалистическая война, вызвавшая значительные подвижки населения, одновременно вызвала повышенную активность переписки, далеко не последнюю роль в ней сыграли открытки. Уфа находилась вдали от фронтов, но и отсюда было в годы войны отправлено немало интересных писем. Вот открытка, отправленная с вокзала г. Уфы 23 января 1916 года в 11 часов дня в г. Петроград «ЕВБ Георгию Арсеньевичу г-ну Щербакову»: «Дорогой Гога, передай всем знакомым мой адрес и передай что я извиняюсь что не писал потому, что страшно некогда. Сейчас нахожусь на станции в дежурной комнате. Обязанность моя осматривать поезда и всех нижн[их] чинов не имеющих отпуск[ных] билет[ов] заберать. В моем распор[яжении] 50 солдат и 25 казак[ов]. Ночь провел дома, ни каких происшествий не случилось. Гога напиши сколько получили писем от меня. Илья». Не очень грамотное письмо тыловика, избежавшего фронта (человека, очевидно, совсем молодого), самодовольного, буквально раздувшегося от сознания собственной значимости, производит неприятное впечатление.

Совсем другие чувства вызывает открытка, отправленная 15 февраля [год неизвестен] «Командующему 7-ой ротой 158-го пехотного запасного батальона ЕВБ Валерию Павловичу прапорщику Полеву» в г. Корсун Симбирской губернии: «Здравствуйте, Валя! Только что встала. Сегодня воскр[есный] ден[ь] – выспалась великолепно. Начала пит[ь] чай, как слышу стук в двер[ь], – отворяю, вижу, солдат подает письмо мне. Я ужасно обрадовалась, вскрываю, читаю. Письмо от вас, Валя. Вы спрашиваете, что это означ[ает] надпис[ь] на фот[о]кар[точке]?.. Да? “Догадайтес[ь] сами!..” Валя, приеду и скажу, а сейчас не хочу говорит[ь]. Валя, вы всё спите? Да? Наверно пополнели? Да? Вы, Валя, поставили на пис[ьменный] стол мою фот[о]кар[точку]? Да] То же самое сделала и я. Вы, Валя, не простудитес[ь] на ноч[ных] занят[иях]. Одевайтес[ь] теплее. Ну, пока, всего хорошего. До свидания. Пишите. Жду. Ваша Мура. Мама шлет вам привет. Валя, у нас вместо горнич[ной] прислужив[ает] солдат-денщик». Письмо очень наивное и простодушное, но сколько в нём трогательных ноток, сколько тепла, сколько заботы! Увы, на этой открытке с видом на разъезд «Воронки» под Уфой нет штемпеля – почти невозможно узнать, из Уфы ли она отправлена.

Наконец, последние письма связаны с событиями 1917 года. Открытка «Александровская улица», отправленная из Уфы 1 апреля 1917 года в с. Кикнур Яранского уезда Вятской губернии земскому агроному Александре Дмитриевне Афанасьевой: «Поздравляю с высокоторжественным праздником – с светлым будущим великой, свободной России. Хочется сказать многое, но не позволяет размер письма. Если найдете возможным – черкните, как живется-можется, что нового (адр[ес] Губ. Зем. Упр.). Живу все так же. Хотелось бы весной побывать в Казани – Симбирске. Удастся ли? Г. А<нрзб>».

Не могу удержаться, чтобы не привести ещё один пример. От коллекционера из Йошкар-Олы неожиданно пришла открытка московского издания М. Кампель с видом на Александровскую улицу в Уфе, весьма потрёпанная, «отмеченная печатью времени», как выспренно выражались раньше, исписанная бисерным почерком. Письмо занимало всё свободное пространство, адрес: «Село Александровское, Иркут. губ., Центральная каторжная тюрьма», по диагонали же располагался огромный овальный сиреневый штамп с надписью: «Алексан. Центр. кат. тюрьма. ПРОСМОТРЕНО». Александровский централ! Тот самый, о котором поётся в песнях! Помните?

Далеко в стране Иркутской

Между двух огромных скал,

Обнесён стеной высокой

Александровский централ...

Открытка побывала в далёкой Сибири, в знаменитой тюрьме, ушлый канцелярист прочел её, определил, что ничего предосудительного открытка не содержит, тиснул цензурный штемпель и взялся за следующую.

Кто же адресат? Женский почерк чётко вывел: «Владимиру Ильичу Алексееву». Владимир Алексеев! Знаменитый уфимский революционер, террорист, участник прогремевшего на весь мир «миасского экса», когда боевая дружина уфимцев на станции Миасс с боем захватила более чем на двести тысяч ассигнаций и золота для партийных нужд. Было убито четыре охранника, одного из них застрелил Владимир Алексеев. Потом – арест, суд, адвокат (одним из защитников был Александр Фёдорович Керенский, будущий глава Временного правительства), приговор к смертной казни, замена его бессрочной каторгой, Сибирь, тюрьма – Александровский централ...

Есть за правду за народну:

Кто в шестом году восстал,

Тот начальством был отправлен

В Александровский централ.

Есть преступники большие,

Им не нравился закон.

И они за правду встали,

Чтоб разрушить царский трон...

Удивительное совпадение – открытку я получил едва ли не в день выхода книги Тамары Рыбченко[2] «Пляска Святого Витта», посвящённой странной личности и странной судьбе Алексеева. До революции – сын преуспевающего торговца, ставший террористом. После освобождения, в феврале 1917-го, в отличие от других – не восстановил членство в партии, отошёл от политики, занялся частным бизнесом – выпуском конфет. Нынешний уфимский витаминный завод берёт своё начало с кустарного предприятия Владимира Алексеева. Умер в 1946 году в нищете и забвении. Из книги Т. И. Рыбченко стала известна и судьба открыток, полученных В. Алексеевым в тюрьме от многочисленных родственников (кроме него в семье было 12 братьев и сестёр). Он вывез с каторги 17 альбомов (!) с открытками. Дореволюционные альбомы вмещали порой по 300–400 карточек. Долгие годы хранились открытки в семье, пока в годы войны не пошли в обмен на продукты. За одну кружку молока жена Владимира Алексеева отдавала на рынке по 15 открыток. Разнесло, рассеяло алексеевские открытки по чужим рукам, по равнодушным домам. Сгинули, исчезли. Невесть как оказалась одна в столице республики Марий Эл. Где-то ещё отыщутся ли? Неизвестно.

Прочитаем открытку. Среди малозначительных бытовых подробностей бросается в глаза упоминание о войне: «Опять беда. Шура думает, что возьмут на войну, которая предполагается в скором времени, а я пойду в сестры милосердия, Раичка тоже собирается».

На крошечном чистом островке рукой В. Алексеева выведено: «Письмо № 135 от Надюши. Получил 28/VII 1914».

Надюша – младшая сестра, Раичка – старшая, Шура – младший брат. Обратим внимание на дату отправления – 17.7.14. До вступления России в Первую мировую войну остаётся два дня. Когда Владимир получит письмо, война будет идти уже девятый день.

Казалось бы, чего особенного – открытка, штемпель, несколько строк письма... Но сколько всего встаёт за ними! Грохот выстрелов на миасской станции, опечатанные мешки с золотыми слитками (вот откуда берёт начало легендарное «золото партии»!), погони, засады, предательство, суд, приговор «к лишению всех прав и к смертной казни через повешение», замена пожизненной каторгой, этап, тайга, Сибирь, тюрьма, письма из дома, война, февраль, октябрь, а там уже и 1937 год маячит (брат Шура, так не хотевший воевать, в Гражданскую уйдёт с Колчаком в Маньчжурию, в Харбин, потом – Америка, возвращение на Родину со всеми вытекающими последствиями), новая, ещё более страшная война, нищета, голод («меняю открытки на молоко!»)... Вот как порой осуществляется связь времён – неожиданно и решительно. А «передатчиком» служит зеркальный осколочек прошлого, скромный картонный прямоугольник – почтовая открытка.

Подрисуночные

1. Самая ранняя датированная уфимская открытка издания подписана 12 января 1899 года

1. Образчик «кича» далёкой эпохи. Не нужно забывать, что открытые письма всё же принадлежат к пресловутой «массовой культуре». Беззащитные в своей наивной претензии на оригинальность, сегодня эти бабочки с видами Уфы на крылышках вызывают смешанное чувство любопытства и трогательной жалости

1. Несколько видов на одной открытке должны были привлечь внимание потенциального покупателя. Видя четыре сюжета, скомпонованных воедино издателем О. Ф.Герман, можно не сомневаться, что все они выходили отдельными выпусками

1. Письмо в Александровский централ В. И. Алексееву

1. К сожалению, имена тех, кто делал фотографии для открыток, мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Но есть исключения: зимнюю Пушкинскую улицу сфотографировал легендарный Аполлоний Зирах.

[1] Николай Модестович Богданович – начальник Уфимской губернии в 1896–1903 гг. За подавление выступления рабочих в Златоусте боевая организация социалистов-революционеров приговорила его к смерти: 6 мая 1903 г. он был убит в Ушаковском парке Уфы.

[2] Тамара Ивановна Рыбченко (Нефёдова) (1951–2005) – журналист, художник, краевед. Заслуженный работник культуры РБ, автор книг «Пляска Святого Витта» (1992), «Гостиный двор» (1999), «Мариинка» (2000) и статей по краеведению.