Камиль Зиганшин. Свора

В один из долгих июльских вечеров волки, обитавшие в окрестностях Каскада томились под скалистым утесом среди сумрачного леса в ожидании сигнала своих разведчиков.

Наконец, от подножья Южного Хребта донесся вой, густой и немного расхлябанный, возвещавший — «чую добычу». Он не срывался на последней ноте, а завершался плавно гаснущим звуком. Спустя некоторое время этот вой, наводя на все живое безотчетную тоску, вновь полетел над тайгой.

Вразброд потянулись ввысь голоса встрепенувшихся хищников, отвечая:

— Слышим, жди!

«Видящие» носом лучше и намного дальше, чем глазами волки, с опущенными  хвостами, затрусили цепочкой, то припадая носами к земле, то вскидывая морды, стремясь не пропустить ни единого значимого запаха.

Перепрыгивая через поваленные стволы и рытвины, проскальзывая сквозь таежные заросли, волки почти не производили шума. Их движения были мягки, выверены — в любую минуту они были готовы замереть или молнией кинуться на жертву.

Стая шла по дну Впадины к подножью гор. Тучи надоедливой звенящей мошкары преследовали волков. Сильные звери беспомощно вертели головами и на ходу совали их то в траву, то в еловый лапник, чтобы согнать впивающихся в нос и в морду кровососов.

Вел дружную стаю матерый волчище — Дед. Он даже издали заметно выделялся среди прочих более мощным загривком, широкой грудью и проседью в шерсти...

Поначалу волки шли часто семеня лапами, но, учуяв вожделенный запах, перешли в намет. Густой лес нисколько не замедлял их бега: помогая хвостом-правилом, они ловко маневрировали среди стволов. Мошкара наконец отстала.

Горбоносый лось, дремавший в «нише» обрыва, заслышав вой, поводил ушами, вскочил, беспокойно затоптался на месте. Заметив множество приближающихся огоньков, он понял, что схватки ему не избежать и самое разумное — поберечь силы. Встав задом к выворотню и опустив рога, лось приготовился к бою.

Опытные волки взяли быка в полукольцо. Дальше все должно было бы развиваться по хорошо отработанному сценарию: вожак, отвлекая жертву, всем своим видом демонстрирует готовность вцепиться ему в глотку, а остальные в это время нападают с боков и режут сухожилия задних ног. Но разгоряченный Дед, не переводя духа, прыгнул на быка с ходу, угодив под встречный удар, — острое копыто пробило ему грудную клетку. Зато боковые волки сработали четко: лось с перерезанными сухожилиями повалился на землю. Опередивший всех Смельчак сомкнул мощные челюсти на глотке быка и, дождавшись, когда тот, захлебываясь хлынувшей кровью, перестанет бить ногами, взобрался на поверженного гиганта. Мельком глянув на раненого Деда, Смельчак определил, что предводитель не жилец, и, сразу осмелев, победно вскинул голову:

— Надеюсь, всем понятно, что отныне я вожак!? — красноречиво говорила его поза.

Смельчак, выделяясь несомненной смелостью и силой, и в самом деле был прирожденным лидером. Его ловкость была столь велика, что позволяла прямо на ходу вырывать куски мяса от бегущей жертвы. Ко всему прочему он обладал феноменальной способностью подчинять всех своей воле, и ему это доставляло явное наслаждение. И вот наконец пробил его час.

Власть и заметное превосходство над другими членами стаи, к сожалению, быстро развратили Смельчака.

С его воцарением справедливые порядки, устоявшиеся в стае за годы предводительства Деда, постепенно стал подменять закон: «Как хочу, так и ворочу!» И, что удивительно, он безоговорочно, по крайней мере внешне, соблюдался всеми.

Покорность стаи в немалой степени была вызвана тем, что в первые два года правления Смельчака сложились очень благоприятные условия для сытой жизни. Северных оленей во Впадине расплодилось так много, что хищники без всяких усилий резали их каждый день. Богатая и постоянная добыча безусловно упрочила власть Смельчака и его приближенных. Со временем выделилась как бы стая в стае.

Предпочитая, чтобы, высунув языки, рыскали и охотились рядовые волки, приятели Смельчака выходили из-за деревьев только тогда, когда поверженная жертва уже дымила кровью. Поначалу прихвостни отнимали добычу силой, но мало-помалу жившая прежде в согласии стая свыклась с таким беспределом и, завершив охоту, вставала поодаль в ожидании своей очереди быть допущенной сворой избранных к добытому ей же мясу. Изредка, когда охота предвиделась особенно легкой, прихвостни, чтобы размяться, участвовали в ней сами. Питались они так хорошо, что шерсть приобрела особый блеск, отчего при свете луны казалась серебряно-белой. Пиратская шайка возомнила себя хозяином всей Впадины и бесцеремонно промышляла в непосредственной близости от скита, тем более что затравленные олени, чувствуя в людях защиту, тяготели к его окрестностям. Развращенные безропотностью основной стаи выродки стали находить усладу в самом процессе резни безо всякой нужды в пище. Постепенно часть рядовых волков тоже вошла во вкус этих жестоких побоищ.

Скитники то и дело натыкались в лесу на зарезанных, но даже не тронутых оленей. Как-то обнаружили растерзанного волками медвежонка. Рядом, уткнув морду в живот, сидела оглушенная горем медведица. Безвольно опустив передние лапы вниз, она раскачивалась из стороны в сторону, тяжело вздыхая и горестно поскуливая.

Мужики, хотя и ругали серых, в то же время полагали, что «на все воля Божья».

Однажды стадо оленей, видимо надеясь, что волки не посмеют подойти вплотную к скиту, расположились на ночь прямо под бревенчатым частоколом. Не успели они задремать, как тревожно зафыркал старый рогач. Олени испуганно вскочили и прижались друг к другу. Один из них вдруг начал с силой лягать воздух, словно отгоняя кого-то. Но сколько олени ни всматривались в безмолвный мрак, они не видели ничего, кроме черных теней от стволов деревьев. Между тем, самый крайний олень, взвившись на дыбы, упал и стал, хрипя, кататься по траве, воздух наполнился запахом крови.

Серые тени, теперь не таясь, выныривали из мрака со всех сторон, и уже через несколько секунд стадо превратилось в клокочущий хаос: обезумевшие олени лягались, падали, хрипели, захлебываясь кровью. Все это продолжалось не дольше одной минуты.

Утром при виде множества мертвых тел, тихо лежащих на примятой, черной от крови траве, потрясенные скитники окаменели. Их охватило негодование и омерзение к столь безжалостным чудовищам. Казалось, даже белоголовые горы с немым укором смотрят на картину бессмысленного зверства.

— Сие проделки дьявола в волчьем обличье! Надобно остановить их! — решительно провозгласил наставник Маркел.

Корней давно понял, что в стае стал верховодить умный и кровожадный тиран. Необъяснимая податливость стаи его безрассудным и жестоким желаниям удивляла и возмущала молодого скитника, поэтому он, не колеблясь, первым присоединился к святому делу восстановления справедливости и покоя в их Впадине.

Хорошо зная район обитания волков и наиболее часто посещаемые ими места, охотники устроили ночью засады на всех возможных маршрутах. Корнею с отцом определили место возле ключа, отделявшего кедрач от осинника.

Натеревшись хвоей, они просидели в кустах, не сомкнув глаз и держа ружья наготове, до самого утра. Корней видел мирно пасшихся оленей, наблюдал, как, сопя и пыхтя, карабкается на пригорок жирный барсук, как забавляются бесшабашные зайцы. И только волков не было ни слышно и ни видно, хотя на самом деле стая все это время бродила неподалеку, искусно минуя засады.

Даже великолепно разбирающийся в лесных звуках Корней не слышал, как Смельчак несколько секунд стоял буквально за их спиной и, недобро ухмыльнувшись, незаметно растворился в предрассветной мгле, уведя стаю в безопасное место.

Последующие засады также не дали желаемого результата. Решили насторожить самострелы. Одного из волков стрела пробила насквозь. Живучий зверь еще с четверть версты бежал, временами ложась на траву и пытаясь вытащить стрелу, но рана была смертельной, и он вскоре околел. Скитники нашли жертву по голосу ворона-вещуна, каркающего в таких случаях особенным образом. Шкуру снимали на открытом месте, на ветру, потому что вонь от нее исходила невыносимая.

— Питаются хорошим мясом, а пахнут дурно, — удивлялся Тихон.

— Они же слуги дьявола, в них нет ничего чистого, — пояснил Корней.

После этого случая стая словно испарилась. Ставшие уже забывать о ее существовании люди через год вновь были потрясены бандитским набегом на оленей, но волки и в этот раз бесследно затерялись в путаной сети отрогов и распадков. Повторно организованные облавы, пасти, луки на тропах и на привадах теперь вообще не давали результата. Видимо, предыдущий урок не прошел даром. Стая, благодаря необыкновенному уму вожака, запросто разгадывала хитроумные замыслы людей и всегда обходила опасности.

Несмотря на всеобщую неприязнь к волчьей стае, смекалка вожака вызывала восхищение и проявлялась порой самым неожиданным образом. Он, например, додумался, а потом научил всех остальных, как избавляться от постоянно мучивших волков паразитов.

Как-то раз, переплывая речку, Смельчак заметил, что сотни блох, спасаясь от воды, сгрудились у него на носу. Выйдя на берег, волк взял в зубы кусок коры и стал медленно погружаться с ним в воду. Дождавшись, когда все блохи переберутся на кору, Смельчак выплюнул ее и поплыл к берегу.

Или другой пример. Случилось это зимой. Стая, обежав в поисках оленей все распадки и хребты, обнаружила, наконец-то, небольшое стадо, но никак не могла подкрасться к нему для успешной атаки: бдительные олени не позволяли приближаться, а догнать их по глубокому снегу узколапые волки не могли. Вот если бы весной, да по насту!

Смельчак понимал, что их выдает резкий неприятный запах. И вот что он придумал... Перед нападением волки, следуя примеру главаря, долго терлись о мочу и свежий помет оленей. Эта немудреная процедура позволяла подойти к табуну настолько близко, что они смогли зарезать сразу двух оленей. Стая попировала и залегла на долгожданный отдых. Наткнувшиеся на место трапезы охотники вспугнули зверей. Объевшиеся волки убегали по снегу сначала непозволительно медленно и тяжело, но, когда меткий выстрел уложил одного из них, они тут же изрыгнули съеденные куски мяса на снег и быстро оторвались от преследователей. Но одна пущенная вдогонку пуля все же настигла замыкавшего цепочку волка. Раненый зверь побежал шатаясь, часто падая. Изнемогая, бедолага повернулся к бегущим на снегоступах стрелкам и достойно встретил смерть. Остальные члены стаи укрылись в окрестностях пещерного скита, куда охотники заходить не смели.

Корней, как никто изучивший Смельчака, был полностью согласен с утверждением Маркела, что вожак и его прихвостни — слуги дьявола.

— Не мог же Господь наделить столь выдающимися способностями до такой степени бездушное чудовище!

Но и Смельчак тоже досконально изучил своего неотступного гонителя. Он ненавидел и остерегался Корнея, чуя в нем сильного противника. Особенно тушевался от взгляда его магических глаз. Волк привык видеть в глубине зрачков любого существа затаившийся страх, часто панический, в глазах же Корнея горел особый огонь, и взгляд был смелый и неустрашимый. Он смущал Смельчака даже в те минуты, когда взор скитника не был направлен непосредственно на него.

Осмотрительно избегая прямой стычки с Корнеем, он, желая хоть чем-то навредить ему, замыслил прикончить его верного друга — Лютого. Серые и без того давно точили клыки на слишком независимого и ловкого кота, но Лютый был не дурак: спал только на деревьях, а уж чуткости у него было несравненно больше, чем у волков. Тем не менее, удобный случай им вскоре представился.

По следам Лютого было видно, что он повредил лапу и сильно хромает. Не воспользоваться таким шансом было глупо, и вожак с ближайшими приятелями пустились в погоню. Через час они увидели рысь, бредущую по склону высокого отрога. Спасаясь от неожиданно появившихся волков, кот побежал, заметно припадая на переднюю лапу, к горе Башня, при этом даже дважды неловко растянулся на камнях. Вдохновленная близостью жертвы, свора прибавила ходу и уже предвкушала скорую расправу, но, почти настигнутый, Лютый успел заскочить на узкую горную тропу и скрылся за скалистым ребром, за которым поджидал Корней с дубиной. Он пропустил рысь, а затем по очереди молча сшиб в пропасть всех выродков, выбегавших из-за поворота.

Благодаря понятливости и бесстрашию рыси рискованный план удался на славу. Лютый, весьма гордый убедительной игрой, подошел к другу. На дне пропасти лежала груда окровавленных тел. Смерть выродков давала надежду на воцарение покоя и Божьей благодати во Впадине.

Но самое невероятное во всей этой истории было то, что Смельчак, повинуясь какому-то особому инстинкту, остался внизу, затаившись в кустах. Увидев улыбающегося Корнея, спускавшегося с совершенно здоровым Лютым, он понял, что предчувствие его не обмануло. Проводив «артистов» взглядом, полным ненависти, Смельчак осторожно поднялся на гору и понял, что все его ближайшие подельники погибли.

Утрата верной шайки была для Смельчака сильнейшим ударом. Оправившись от потрясения, он на следующий день догнал основную стаю. Волки дремали, лениво развалясь в самых немыслимых позах в тени деревьев. Заметив Смельчака, они по привычке встали, но смотрели на него напряженно, даже враждебно. Во время его отсутствия в стае верховодил Широколобый, и теперь, увидев, что вожак один, без своей свиты, он демонстративно игнорировал предводителя. Назревала схватка.

Смельчак понимал, что должен осадить самозванца, но праздный образ жизни последних лет не прошел даром: он утратил былую силу и ловкость. Однако, даже понимая, что уступит Широколобому, он не мог смириться с добровольной сдачей полномочий, тем более что уж кому-кому, а ему-то сразу припомнят все.

Склонив набок голову, Широколобый зорко следил за каждым движением вожака. Чуть приоткрытая пасть придавала его морде выражение абсолютной уверенности в победе. Взбешенный Смельчак подскочил к нему. Двое соперников, ощерившись, встали друг против друга, демонстрируя свою мощь и твердую решимость отстоять право на стаю.

Уже были показаны белые, как снег, клыки, поднята дыбом шерсть, наморщен нос, неоднократно прозвучало устрашающее рычание, а они все стояли, не двигаясь с места.

Вдруг Широколобый неуловимым боковым ударом сбил противника с ног и, нависнув над ним, принялся остервенело трепать загривок.

Смельчак вырвался, метнулся в чащу, ударился о дерево и, шатаясь, пошел прочь, опустив голову. На его морде красноречиво отразилось безнадежное отчаяние: еще ни разу он не чувствовал себя таким униженным.

Никто, даже его волчица, не последовал за ним, чтобы выразить сочувствие. Власть Смельчака держалась на страхе и силе. Как только тиран лишился этих опор — она рухнула.

Уже давно заглохли последние верховые запахи стаи, а Смельчак все шел и шел, кипя от бессильной злобы. Наконец, он добрался до участка Северного хребта, где зияли темные лазы пещер. Эта окраина Впадины была богата зверьем, а следы пребывания людей вообще отсутствовали.

Постепенно, свыкаясь с участью изгоя, Смельчак успокоился и жил тихо. Иногда, правда, наваливалась невыносимая тоска, но, не желая выдавать себя, он воздерживался даже от исполнения заунывной песни о своей обиде на предавших его сородичей. Чтобы облегчить душу, он в такие минуты лишь уныло и жалобно скулил, уткнув морду в мох.

Как-то стая Широколобого, перемещаясь по Впадине за оленями, случайно столкнулась со Смельчаком. Волки с полным безразличием прошли мимо свергнутого тирана-вожака. А бывшая подруга даже не скрывала своего предпочтения и преданности Широколобому. «Ты уж, Смельчак, не серчай, но твое время прошло», — говорили ее глаза.

От повторного унижения и позора Смельчак так стиснул клыки, что на одном из них скололась эмаль. Смельчаку, всю жизнь одержимому стремлением к главенству, жаждой превзойти других, видеть такое демонстративное предательство было невыносимой мукой, но приходилось терпеть. Сразу же вспомнилась волчица Деда: та не отходила от смертельно раненного ударом копыта суженого ни на шаг и, когда тот околел, еще долго тихо лежала, обняв лапами его остывающее тело.

Разучившись за время царствования скрадывать добычу и неутомимо гнать ее, волк вынужден был довольствоваться мелкой, как правило, случайной добычей. Зато, хорошо разбираясь в мотивах голоса ворона-вещуна, Смельчак легко определял, когда тот находил падаль, ибо каркал ворон в этом случае тоже особенным образом, и волк не гнушался сбегать к ней покормиться.

Однажды, переев чрезмерно протухшего мяса, Смельчак сам чуть не сдох. А после поправки уже не мог даже приближаться к падали — его тут же рвало. Не будучи в состоянии быстро бегать, он приноровился размеренно и упорно, с присущей волкам выносливостью, ходить за добычей часами, а порой и сутками. Безостановочно шел и шел, не давая возможности намеченной жертве передохнуть, подкрепиться. Жертва обычно поначалу бежала резво, металась с перепугу, напрасно тратила силы. Постепенно у беглеца тяжелели ноги, голова клонилась к земле. Расстояние между ними медленно, но верно сокращалось. Страх близкой смерти лишал жертву последних сил, а у Смельчака близость добычи, наоборот, их прибавляла. Наступал момент, когда вконец измотанный, загнанный зверь, чуя неизбежную погибель, смирялся и останавливался, равнодушный уже ко всему. Смельчак, переведя дух, подходил к еще живой добыче, которая даже не пыталась сопротивляться. Так он потихоньку восстанавливал былую форму.

К концу лета он стал налегать на ягоды. Сначала вынужденно, он быстро вошел во вкус и поедал их в огромных количествах, отдавая предпочтение голубике и бруснике.

В один из знойных полдней дремавший на лесине Смельчак был разбужен хрустом гальки и плеском воды: кто-то переходил речку. Похватав налетные запахи, волк уловил аромат лосихи. Точно! Брюхатая корова осторожно брела по перекату прямо на него. Волк сглотнул слюну, в голову ударила кровь.

Когда будущая мать остановилась под обрывом, чтобы дать стечь воде, Смельчак выверенным прыжком оседлал ее, вонзив клыки в шею. Очумевшая от неожиданного нападения лосиха, оберегая бесценное содержимое живота, опрокинулась на спину и, задрав ноги, с ожесточением принялась кататься по волку. Тот, разжав челюсти, чуть живой, отполз к воде, а потрясенная мамаша поплелась в глубь леса.

Выполняя просьбу деда-травозная, Корней после Тихонова дня, когда все травы наливаются полным соком и так стоят вплоть до Иванова дня, шел по высокому берегу речки, что-то мурлыча в кудрявую бороду, в поисках растения, необходимого для приготовления особого лекарственного снадобья. Наконец обнаружив то, что требовалось, среди распластанных по мху изящных веточек клюквы, он присел на корточки и стал с именем Христовым да с именем Пресвятой Богородицы ту траву выкапывать.

Аккуратно разгребая землю, Корней ощутил на себе до боли знакомый взгляд. По голове и спине даже озноб пробежал. Человек резко обернулся и внизу у воды увидел... Смельчака! Точнее сказать, его жалкое подобие, но глаза, вернее один не заплывший глаз, сразу выдал его.

— Вот так встреча! Так ты, старый вурдалак, оказывается, жив!?

Волк вздрогнул, еще сильнее прижал к затылку уши и втиснул голову в речную гальку. В темном зрачке засквозил испуг, тоска, чувство полной беспомощности. Он не желал мириться с участью обреченной жертвы, но и реально предпринять что-либо был не в состоянии. У него не осталось сил даже оскалить знаменитые когда-то клыки. Здоровый глаз тихонечко заслезился: то ли от жалости к самому себе, то ли от страха, что настал час расплаты.

А Корней глядел на старого, с обильной проседью в шерсти зверя сочувственно, можно сказать с грустью. Пристыженный Смельчак отвел взгляд, тяжело вздохнул. Они поняли друг друга без слов. Со стороны это выглядело как разговор давних знакомых. В какой-то момент у Корнея вместе с сочувствием невольно мелькнула мстительная удовлетворенность.

— Нечего плакаться. Получил ты, брат, по заслугам, — сказал он ему взглядом, нацеленным прямо в душу волка.

Смельчак едва слышно заскулил. Очевидность его просьбы о пощаде была настолько открыто выраженной, что человек даже смутился. Смягчившийся Корней спрыгнул с обрыва на прибрежную полосу гальки и направился к волку. Тот совсем сжался, дернул грязным, как метелка, хвостом и всхлипнул от ужаса. Прикрыл лапой глаз, вздохнул, простонал раза два и умолк.

— Не бойся, лежачих не бьют, — Корней склонился над зверем и отпрянул, наткнувшись на потухающий взгляд... Волк был мертв.

Из архива: март 2000 г.