Маргарита Лейдина. По грибы

– У тебя такие знакомые? А сколько ей лет?

– Много.

Он нарочито рассеян, и это настораживает.

Затем добрые подруги. Шепот, по форме жалеющий, злорадный по содержанию:

– Вот та, в сером костюме, помоложе.

– Эта?

Мне не страшно, мне больно.

Она неожиданно худа и нервна в движении. Во взгляде что-то мышиное, но глаза большие, голубые, почти бирюзовые. Опасна тем, что незаметна, и поэтому ее присутствие не вызывает тревоги. Такие добиваются своего. Это – его выбор? А он всегда говорил, что любит женщин с формами. Значит? Мне не удается зачислить ее в разряд его увлечений.

Тогда долгое пространство дней наполнялось мелкими деталями подозрений. Теперь я не нахожу визиток и записок. Теперь они сотрудники. А кем она приходится мне?

Соперница. «Со-» – это что-то близкое. Соседи, соратники. Соподруги. Да. Соподруги. Нас две, «со-». И он один – друг.

Дома я буду думать, мучиться. Я знаю. А сейчас замереть в тесном пространстве темного автобуса, чтобы вместе, всем отделом, за грибами. Можно с женами. Он взял. Меня. Словно ниточка эквилибра. Нужно устоять.

Народ выпадает лениво из автобуса, укачанный и разнеженный от тепла.

Воздух в лесу холодный, грибной. Будет добыча.

– Тебе поменьше дать?

Он протягивает перочинный ножик на голубой ленточке (чтобы не потерялся). Я, по своей уступчивости, взяла дома кухонный. Ему удобнее маленький.

– Нет, сойдет.

Я ухожу между елочных рядов, подальше от дороги. Ее зеленая куртка на два шага впереди. Он, словно невзначай, рядом. Стережет. Нужно отстать. И я приседаю над мелкой россыпью рыжих сухих иголочек.

– Нашла?

Мягкий, располагающий взгляд и фамильярное «ты». Юный, совсем еще мальчик. Во взгляде – легкая надежда.

В другое время, милый, в другое время. Я знакомлюсь и на улице, конечно. Но не ты моя добыча, и я ухожу далеко по тропинке от молодого человека.

Зеленая куртка, синяя толстовка двигаются сквозь пересечение стволов, словно в танце. Мы связаны, и я иду за ними, мы дышим в одних плоскостях. А было иначе.

– Рубашку погладь, – это утром.

– А поесть что? – это вечером.

Казалось, в будничном, тесном кругу нет места, и я задыхаюсь. «О, кто-нибудь, приди, нарушь…» И вот оно, пришедшее, реальное, идет с ним рядом и трогает его за руку. Этот такой забытый, давно исключенный из нашего «вместе» жест вдруг становится для меня необходимым. Это – мое!

Я потеряла бдительность. Приближаться в мои планы не входило. Метров через сто будет полоса березок. Черные грузди – его слабость. Ей надоест стоять рядом, и тут подойду я.

– Пойдемте к осинкам, там в прошлом году подгруздок находили…

Я стараюсь придать своему голосу как можно больше беззаботности. Он машет рукой, увлечен. В ее скользящем взгляде настороженность и любопытство. Но ей неудобно оставаться. Все-таки он мой муж.

Перелезть через заросли папоротника – и в осинки, к самому полю. Там никто не бродит. Мы будем одни. Она молчит. Словно приняв мое старшинство, она двигается за моей спиной, след в след. Все паутинки, перетянутые с высоких кустов, достаются моему лицу. Но ее хлещут ветки. Нам обеим трудно двигаться.

– Вот!

– Где?

– Здесь, под самыми корнями, видите бугорочки?

Разрывая плотный лиственный покров, я обнажаю крепкие сухие грибочки. Они, будто солдатики, стоят ровно, кольцами. Не подвели, милые.

– Они съедобные?

– Конечно! Их вымачивать нужно три дня, а потом солить. Ну, я вам, если хотите, рецепт дам.

Как можно естественнее, дорогая, как можно естественнее. Ее уверенность в том, что завтрашний день наступит, я обязана сохранить. Хотя бы на несколько минут.

– А вы? Собирайте.

– Да, отдышусь только, – я судорожно поправляю челку под платком. – Какая красота. Вы любите лес осенью? Он такой беззащитный и вдохновенный.

– Люблю. Ой, сколько их! И какие аккуратненькие!

Мой расчет оправдался. Теперь она долго не будет поднимать головы. Но на всякий случай опускаюсь рядом. Унять дрожь в руках. Пусть пройдет следующее кольцо грибов. Подумать о постороннем. Чтобы успокоиться. Лес. Осень. Это было, было. Машина застряла в колее после дождя. У него сжимаются кулаки. Я обиженно молчу. Это становится обычаем. Обвинять во всем друг друга, даже если это просто атмосферные осадки. Дождик выстукивает мелодию по крыше кабины. Кто первый заговорит? Молчание становится резиновым, нестерпимым.

– Нас не потеряют?

Черт. Я почти забыла о ней.

– Они знают, – вру я.

Никто. Никто не знает. Но если не поторопиться… Если грибница иссякнет… Я вынимаю из корзинки нож. Надо сразу. Сверху вниз. Удар получится сильнее. Но тогда придется двумя руками. А если она обернется? В фильмах обычно снизу вверх. Но тогда нужно наверняка. А я не знаю мест. Правильнее в живот. Надо позвать, чтобы оглянулась и встала. И бить, бить, бить! Колотье в руках. Пальцы выпускают теплое дерево ручки. Хорошо, что земля. Она не слышит. Но на всякий случай лучше замереть. Нет, лучше все-таки в спину. Но что, если не сразу? Куртка! Нож может застрять, и мне придется еще раз. Я смогу? А если попадет в позвоночник? И сердце... Где сердце? А если перепутаю правое с левым…

Далекое эхо приносит звук. Потерянное: «…ра!… ра!» – это ее. Слабеющее: «…ла!.. ла!» – это меня. Больше нельзя медлить.

Красные блестящие капли рассыпаны по тоненьким острым веточкам. Волчьи ягоды. Если их съесть, можно отравиться. Но я не знаю, так ли это. Я никогда в жизни не встречала человека, съевшего волчьи ягоды. Почему волчьи? Сколько еще в лесу странностей? Ступать осторожно. После дождя много лягушек. Цвета ее куртки. Только их спинки покрыты маленькими бугорочками. Идти, идти, идти.

Усталость обволакивает плотно, как сумрак. Из ватного состояния равнодушия выводит только необходимость переставлять ноги. Лес отпускает последние лучи солнца и требует покоя. Сквозь плотный вечерний воздух не просматривается рябая подстилка земли. Мне не удается заблудиться, и я выхожу к высокому порожку дороги. Он идет навстречу, возбужденный удачной охотой. Полная корзина. Не поднимая глаз, я могу сказать, кому предназначен его первый взгляд. Ей, маячащей за моей спиной, тянущей гибкую ручку ведерка с ровными белыми кружочками, пересыпанными землей. Второй взгляд – мне. Он подает руку.

– Ничего не набрала? – тянет удивленно.

На желтом плетеном донышке туеска мелкие соринки. Все. Меня нет. Пустая звонкая оболочка и падающая фраза:

– Нож неудобный.

Из архива: октябрь 2012г.