Мария Кучумова. Любовно-бытовое

*  *  *

Это не осень, не холод, мама, это совсем другое.

Это – как старая треснет рама, как упадут обои,

Как поутру не найдёшь кота, как вдруг поймёшь – навеки,

Это пьянящая пустота, что заполняет веки.

Это не холод совсем, не дождь, это чуть-чуть иное,

Это как в детстве колотит дрожь – после избытка зноя,

Это смородина под окном робко стучит в фундамент,

Думаю, ей хорошо знаком тот, кто живёт под нами.

Это как пьёшь забелённый чай, мажешь на хлеб повидло,

Как наступает холодный май – и как его не видно,

Это как ложка стучит о дно пятилитровой банки,

Как тебе всё уже всё равно: пряники и баранки.

Это последнее, что сбылось бабушкиными руками.

Мазал повидло незваный гость, нёс нам в подарок камень.

Это не холод, не дождь, не снег – небо темнее цинка.

Мама, ты тоже, смотрю, человек. И у тебя – морщинки.

*  *  *

Я арбузное семечко спрятала в складках платья,

Если сказки сбываются, сбудутся пусть скорее.

Я работаю матерью, книжной, бумажной матерью.

И арбузное зёрнышко жаром ладоней грею.

А соседка моя (наркоманка теперь и прочее)

Говорила мне в детстве: «Немного поджарь – и вырастет

Синеглазая дочь, кудрявая дочь-дюймовочка.

Пережаришь – пеняй на себя – будешь петь на клиросе».

Я не верила в сказки, не верю теперь, но зёрнышко

Посадила меж пальцев – на самую перепонку.

Я не знаю, что вырастет, кто пробьётся на свет, на солнышко.

Я смотрю в потолок, я пою колыбельную громко.

*  *  *

Малина-малина посажена редко.

Сейчас не жалеют – и режут под корень,

Не думают: внукам достанется меньше,

Не лезут за ягодой, кожу сдирая.

Я помню, я помню: мне десять, мне двадцать –

И тёплые руки, и сок спелых ягод

Стекает по ним и сбегает на землю,

И из-под земли где-то хлещет фонтаном:

В какой-то Австралии, только подальше.

Повыше, побольше, куда не доехать,

Но можно вздохнуть в редкоколе малины,

Вдохнуть красны солнца развешанных ягод –

И плыть по реке, не по Лете, но лету.

И будет вода пахнуть пьяно и сладко,

И слёзы оставят цветные дорожки,

И ты мне не скажешь: «Не надо, не надо»,

А в воду войдёшь и запахнешь малиной.

Я рыбу твою больше не распугаю,

Удилища будут покрыты шипами,

Мы вместе наловим малиновых рыбок…

Когда ты придёшь, я опять стану младше –

Не десять, на двадцать, на сколько угодно.

Ты часто приходишь, пропахший простором,

И ветром, и сном, и рассветом, и летом,

Когда мне твой правнук приносит малину.

И я каждый раз вас знакомлю и плачу.

*  *  *

Это песня моя, но воспета тобой.

И молитва моя, но забыта тобой же.

И ещё человек невозможно-чужой

Под мою пробирается кожу.

Вот бы петь этим ртом,

А не чьим-то чужим.

И молчать – непременно этим.

Это жизнь, это жизнь, это этажи –

Не расскажем об этом детям.

Это дом мой, смотри, – сквозь твои очки.

Это мир мой, смотри, – сквозь них же.

И ещё города, у твоей руки,

Под мою пробираются крышу.

Вот бы в этот зрачок,

А не в твой – чужой–

Пробирался бы лучик света.

Только чёрен и чёрен и чёрен чёрт,

Никому не расскажем об этом.

Это песня моя, но воспета тобой.

И молитва моя, но забыта тобой же.

И ещё человек невозможно-мой

Под мою пробирается кожу.

*  *  *

Говорят, каждый год в это время сбывается март,

Иссыхает февраль, календарь обещает весну.

Но ещё не уснул этот холод, ещё не уснул.

И краснеет закат, отражённый от холода скул,

Будто он виноват, будто только один виноват.

Говорят, каждый год в это время не спится, но сны

Ежечасно приходят извечным татарином в дом,

Говорят, открываются лица под бьющимся льдом,

Закрываются – книгой, прочтённой с огромным трудом,

Где герой безрассуден, безбожен, но всё же уныл.

Ты не знаешь ещё о весне, о бессонных ночах,

Ты и книг не читала, и лиц не листала пока,

Календарь твой упитан, сугроб по-январски покат,

Да и профиль лица твоего – тот ещё не опал.

Но февраль-то зачах, но февраль безнадёжно зачах,

Потому это всё очень скоро случится с тобой.

Спи же, милая, спи и вдыхай апельсиновый чай.

Он пробудит тебя, он весну принесёт, а прибой,

Что случится когда-нибудь, бросит на берег закат.

*  *  *

Эти шторы всё тают и тают в рассвете.

Будет утро – и сбросит последние капли с гардин.

Будет дождь – или холод, а может быть, ветер –

Человек-человек, ты здесь не господин.

Человек-человек, не загадывай даты,

Не смотри в календарь, не записывай снов…

Оставайся таким – безнадёжно-крылатым

В беспросветной ночи беспросветных лесов.

Эти веки тебя сберегут от ответа

За пожары, за войны, за голод, за мор…

И ресницы надёжны, как стража, но летом

Тают быстро полотна ледовые штор.

Просыпайся, вставай, не смотри, но увидь же:

Здесь ничто не сокрыто, но линзы из льдин –

Лучший в мире источник обмана. Как манна

С неба падает град. Ты один – господин.

*  *  *

Сколько тебе языков дано,

Даже во рту кишит.

Это отплясывает родной,

Это шипит иврит.

С горки на горку английский – и

Польский поёт внутри.

Хочешь не хочешь, но всё же ври

(ой, извини, говори).

Не посадить этот звук на цепь,

Не запереть как пса.

Рвотный рефлекс беспристрастно слеп,

Рот – от пристрастий слаб.

Врач по секрету мне доложил:

Другу недолго жить.

Вот и держись из последних сил:

Вот из кетгута нить,

Может, спасёт непрерывный шов,

Может, вон то окно.

Столько в тебе языков взошло.

Столько тебе дано.

Но ни одной немоты ещё

Ты не держал во рту.

Будь на плаще или под плащом,

Всё по тебе прочтут.

Будет шипеть, будет рваться рот,

Правду укрывший, но.

Столько тебе языков дано –

И для чего дано?

Любовно-бытовое

1

Мы жили на диване, за столом.

На старом, на скрипучем, за овальным.

Любое место превращалось в дом,

И это место становилось спальным.

И мы не спали вечность – и ещё

Из сновидений мы не выползали.

И суеверный поцелуй в плечо

Заканчивался верными слезами.

И если жить теперь, то только так –

Под одеялом, отдыха не знавшим.

И если уж молчать, то только в такт

Самим себе, самим друг другу. Старше

Не станем мы, чем были век назад,

Когда ещё не знали, что сказать.

2

Когда ещё не знали, что сказать,

Болтали мы без умолку, а значит,

Без умолку молчали. Эта власть

Кричащей тишины намного жарче,

Чем тишины грохочущего дня.

И было всё, конечно, до меня

И до тебя, но как-нибудь иначе.

А если кто-то вздумает отнять

Вот эту память, что от азъ до ять

Насквозь моя – как в детстве красный мячик,

Я ничего не стану говорить,

Я уплыву отсюда в январи.

3

Я уплыву отсюда в январи

На самом старом безнадёжном судне.

И если ты решишься повторить

Мой подвиг (в рифму ждёшь о том, что «трудно»),

То лучше – повторяй не без меня,

Не изменяй себе на полуслове,

А главное из сбыточных условий –

Пусть будет дом без света, без огня,

Пусть будет жизнь меж дверью и окном,

Пусть вечность не кончается углом,

Пусть через век скажу: «Давным-давно

Мы жили на диване, за столом…»

Из архива: август 2015г.